— Катай его! — не унимался Малинин. — Жги! Не жалей собаку!
И солдаты били, били еще сильнее, и не думая жалеть молодого дворянина. А конвоиры все тянули и тянули вперед, удары летели со всех сторон, и Владимир падал и уже не мог идти, теряя сознание от боли. На его спине не осталось живого места, вся она была в крови и кусках рваной кожи. А его все били и били! Сознание отказывалось повиноваться, но он все же шел, шел, до последнего сопротивляясь, потому что не идти он не мог. Конец шеренги казался уже близок, нужно лишь только дойти, и он шел из последних сил, перебирая ногами, и получая все новые и новые яростные удары, крича и сопротивляясь своему сознанию, готовому покинуть его в любой момент. И вот, наконец, последний шаг, последний маленький рывок и несколько последних ударов, самых яростных и ненавистных, чуть ли не ломающих ему кости и оставляющих занозы в плоти. Дикий крик вырвался из его груди, и Владимир наконец-то сделал этот последний шаг и упал. Упал лицом в снег и провалился в забытье.
Владимир пришел в себя лишь в острожной больнице. Он лежал на мягкой и довольно приличной, по сравнению с нарами, кровати. Лежал на животе, головой на подушке, а спина оказалась вся перемотана бинтами. Адской боли уже не было, но полученные им при наказании раны все еще саднили. Через бинты Волков чувствовал, как всю спину покрывает тонкая запекшаяся корка крови, которая сильно зудела и чесалась, но трогать которую, как он знал — нельзя, чтобы не допустить открытия ран и нового кровотечения. Даже сейчас кое-где бинты еще оказались мокрые, пропитанные свежей кровью из вновь открывшихся ран. Но боли уже не было, лишь долгое, нудное и до безумия раздражающее зудение вдоль спины, а еще чувство ни за что полученной обиды и унижения.
Сколько же времени он был без сознания? Владимир попытался вспомнить, но все его нити памяти обрывались лишь на последних шагах вдоль рядов солдат, последних ударах шпицрутенов, сыплющихся на спину, и яростного и самодовольного крика унтер-офицера Малинина, призывающего солдат не жалеть его… Вот и все, что он помнил! А дальше провал, и вот он очнулся в больнице, лежа на животе.
Владимир попытался пошевелиться — вроде удалось. Он немного приподнялся, но перебинтованная спина отозвалась жгучей и пронзающей сквозь открытые кровоточащие раны болью. Волков с трудом постарался выдержать эту пытку, но лишь хмыкнул и упал на кровать, неприминув звучно выругаться. Кто-то рядом тут же громко загоготал:
— Ха! Смотрите, кажется, этот дворянин пришел в себя!
Владимир повернул голову в сторону говорящего: на соседней кровати лежал мужичонка с огромными, живыми и какими-то наивными, как у теленка глазами, которыми он взирал на молодого дворянина и отчего-то изрядно забавлялся.
— Что это тебя так развеселило? — спросил Волков.
— Ты, ваше благородие, — расхохотался мужичок.
— Да какое я теперь тебе ваше благородие? — пробурчал Владимир. — Я такой же каторжник, как и ты. Что было, то уже травой поросло, и теперь я ничем не отличаюсь от остальных прибывающих здесь.
— Лукавишь! — усмехнулся мужичок. — Это ты здесь такой же, как мы, а как за ворота выйдешь, снова благородием прозовешься!
— Считай, как хочешь, — пробурчал Владимир, теряя всякий интерес к дальнейшей беседе. Он уже хотел было отвернуться и поглядеть, что делается по другую сторону кровати, как мужичок вдруг продолжил:
— Смешной ты барин, да и бред твой тоже смешной.
— Какой такой бред? — удивился Владимир.
— А такой! Который ты нес, пока в себя не пришел, — сказал мужичок. — Всю ночь то бубнил, то кричал, то разговаривал с кем-то, всей палате спать не давал. Мужики уже роптать на тебя начали, чуть не придушили подушкой во сне, но не придушили, — он еще раз лукаво улыбнулся и продолжил. — Мы ведь не звери какие-то, а тоже люди. Здесь многие под шпицрутены попадали, оттого и ведаем, как тебе тяжко ночью пришлось. Понимаем то есть! Бывает ведь, что человека до смерти забить могут, так что считай, тебе еще повезло.
— А о чем я говорил? — с опаской, спросил Владимир.
— Да я особо-то и не прислушивался, но помню, что Павла какого-то звал, все простить его тебя за что-то умолял. Видать, близки вы с ним были, с Павлом этим, насколько не ведаю, но чувствую, виноват ты перед ним сильно. Еще Аньку какую-то поминал, кажись с грустью. О доле ее печальной все бубнил. Любил поди, девку эту, Аньку?
— Не твоего ума дело! — огрызнулся Владимир.
— Ишь какой, — сразу же набычился сосед по палате. — Я ему рассказывай, видите ли, а он еще и огрызается! Одно слово — барин, не чета нам мужикам!
— Извини, — произнес Владимир. — Просто это личное.
— Личное, личное. Знаем мы это ваше личное: тужур-амур и все дела, а потом девка с пузом! — И мужичок громко расхохотался.
Впрочем, лицо Владимира осталось каменным и непроницаемым и ни возражать, ни тем более огрызаться на шутку соседа по палате он не стал, а лишь, выдержав гордое молчание и хохот собеседника, спросил:
— Еще что-нибудь я говорил?
