– Очень нужно поговорить, ну отпустите на полчасика! – умоляла, подскочив к госпоже Вайс, Лотта.
Вайс кривилась, рассматривая опрятное платьице Инги, – та его сшила себе на этой неделе вместе с платьями для других придворных, которые так нуждались в новом гардеробе.
– Десять минут, – в конце концов кивнула она.
Схватив Ингу за руку, Лотта утащила ее в дальний угол сада, подальше от учебных скамеек. Ребята проводили их завистливыми взглядами: со всеми переменами занятия в приюте отменять и не думали.
– Ты пойми, – шептала Инге Лотта. – Я никакого зла тебе не хотела. Я и сама не поняла, что вы с Францем – те самые! Я про всевсе писала… Даже думала, что молочник – я же через него отправляла – мои записки не доносит. Ни ответа не было, ни привета, а на смотрах этот крючок даже не смотрел на меня никогда. Мне в приюте неплохо жилось, но я все думала: как это, если у тебя есть родители? Он жуткий, конечно, но я решила, что лучше хоть какой-то папа, чем никакого. К тому же быть дочкой министра, наверное, совсем неплохо.
Лицо у Лотты было такое виноватое, что Инга невольно заулыбалась. Ей и самой не хотелось злиться на Лотту, и она шла в приют, тайно надеясь на то, что уйдет оттуда, зная, что подруга у нее все-таки есть.
– А правда, что он убежал поджав хвост? – сделав страшные глаза, допытывалась Лотта.
Инга только кивнула. Она слышала, что жуткого старика с тростью видели на вокзале, но никто, конечно, не узнал в нем бывшего министра и не интересовался, куда он отбыл.
– И никто его не ищет? – ужасалась Лотта. – Говорят, он много лет травил короля каким-то ядом… Это же из-за него король умер!
Инга вздохнула. Пожалуй, именно так и было, но всех подробностей о фон Тилле, магии и о том, что именно делал с городом и с дворцом Ригер, Инге рассказывать, конечно, не хотелось. Слишком уж длинная и неправдоподобная получилась бы история.
Когда фон Тилля снова засосало в медальон, Инга испугалась, что его жуткая магия теперь перетечет в нее. Но магия, видимо, просто рассеялась по дворцу, потому что придворные, в которых, казалось, не осталось и капли жизни, стали медленно приходить в себя. Очнулись давно отстраненные министры, старый кардинал Верниц, генерал Рихтер, фрейлины королевы, камердинер Его Величества, «золотые воротнички» – все, кто «заснул» в тронном зале вместе с королем и королевой. Очнулись в башне для слуг швейцар Барно, горничные, лакеи, поварята… Магии хватило на всех, и из-за нее же, наверное, так быстро пробуждался и город.
Многие, правда, с трудом вспоминали не только друг друга, но и кто они сами. Одна из горничных заперлась в Желтой шелковой спальне и требовала к себе камеристку. Другая вынесла из покоев одной фрейлины все платья и скинула их со скалы, так что на шпиле городского собора еще долго висела серая юбка. Лакеи путали коридоры, а у Занавески стража поставили только спустя неделю. Магда едва вспомнила Ингу, постоянно называла ее какой-то Элизой, но тут же крепко обнимала и просила простить «старую дуру». Инга не сдавалась, бегая на кухню почти каждую свободную минуту, чтобы «помелькать перед глазами» и «попутаться под ногами», как выразилась суровая Марна, старшая горничная: она пришла в себя быстрее других и тут же захлопотала, спеша поставить дворцовое хозяйство на ноги.
Очнулись и Их Величества, но короля, вероятно, подкосили годы бесплодных поисков сына, и он быстро угас, тихо скончавшись на следующий же вечер на руках у безутешной жены. Инга слышала, что королева никогда не отличалась здоровьем, что у нее слабые нервы и частые мигрени. Но удар судьбы не только не сломил Ее Величество, но и как будто встряхнул. За эти годы Виззария заметно обветшала, растеряла все свои торговые контракты и время в ней как будто остановилось: Ригера заботили лишь капризы его обожаемой Ханны и кукольное войско, которое он наращивал и совершенствовал с маниакальной страстью. Восстановить предстояло еще много, и, как шептались при дворе, королеве, которая не снимала траурного чепца даже на ночь, все эти заботы шли только на пользу.
Магия, как ни странно, совершенно не подействовала на кукол, и ни Ханна, ни кукольная принцесса Лидия, ни другие отцовские куклы, которые еще оставались во дворце, не проснулись. Всех их отец приказал вернуть в мастерскую, где тут же принялся разбирать на части. Гаспар и другие Деревяшки уже давно и безвозвратно погибли, а вот над Ханной отец грустно улыбнулся:
– Она ведь копия твоей мамы. Как жаль, что ты увидела на этом лице столько злобы…
Инга качнула головой:
– Для меня мама другая.
Она снова стала ходить в дальний угол сада и с нетерпением ждала, когда зацветут первые астры: после Ригера сад почти целиком высох, но жизнь потихоньку возвращалась и сюда, и Инге хотелось отнести «духу мамы» самые красивые цветы. Пересказывая ему все последние события, Инга представляла себе маму совсем не такой, какой была Ханна-кукла. И теперь она смотрела на застывшее лицо совсем равнодушно.
Тогда отец кивнул и принялся разбирать и Ханну.
