Фон Тилль щелкнул пальцами, и белый дирижабль взял вбок, а потом почему-то сбросил скорость.
– Что вы собираетесь…
Белый встал в хвост черному, и в воздух взметнулась сеть.
– Винт! – ахнула Инга.
Белая фигура отошла в сторону, а черная стала резко сбрасывать обороты.
– Боюсь, это конец, – улыбнулся фон Тилль.
Его дирижабль резво уходил вперед, к светлому разрыву в облаках, а дирижабль Инги лег в дрейф. Опутанный сетью, винт остановился, черную фигуру безнадежно сносило в сторону.
– Довольно, – прозвучал над их головами голос. – Победитель определен.
«Окно» растворилось. Зрительный зал обрел четкость. Вот бархатные спинки кресел… Франц в первом ряду, отец в проходе, сгорбленный Ригер, Ханна под его ногами…
Тень исчезла. Фон Тилль стоял по центру сцены, расправив плечи.
– Отдай часы, девочка.
Он протянул руку. Инга поняла, что все это время сжимала медальон в кулаке, и теперь он был горячим, как раскаленный уголь.
– Думаю, нет никаких сомнений в том, кто победил.
Фон Тилль шагнул к Инге и вырвал у нее из руки медальон. Она отступила. Вот как, значит, все вышло… Фон Тилль победил, и это, конечно, было ясно с самого начала. Он же маг! Он куда сильнее ее.
– Как ты…
Фон Тилль уже отошел, но тут вдруг остановился и, развернувшись, устремил на Ингу взгляд, полный ужаса.
– Как ты это сделала?..
– Что?..
Инга нахмурилась. Она не понимала, почему фон Тилль остановился и чего он от нее хочет, почему дух медальона решил, что старый маг вполне может сразиться с девчонкой, зачем вообще было объявлять этот глупый короткий спор, если с самого начала было ясно…
Фигура фон Тилля подернулась рябью.
– Как ты это сделала, ведьма? – выкрикнул он. – Медальон закрыт! Ключ сломан!
В одной руке он сжимал часы, в другой у него болталась цепочка.
– Нельзя оказаться в провале, если он не открыт!
Фон Тилль таял, с каждым мгновением становясь прозрачнее. Сквозь него уже проступили кресла зрительного зала, драпировки, канделябры…
– Как ты это сделала, отвечай!
Инга отступила и прикрыла глаза. Сейчас она их откроет и поймет, что это какой-то трюк. Новый обман этого хитрого, изворотливого мерзавца, для которого нет ничего святого…
Что-то брякнуло, крутанулось и, громыхнув, затихло. Инга открыла глаза. Медальон лежал на настиле сцены. Цепочка валялась рядом.
На крыше северной башни было ветрено, но солнце припекало так, будто вернулось лето. Забравшись с ногами на парапет, Инга следила за тем, как далеко внизу, перед ратушей грузят на повозки обездвиженных коротышек. Избавлялись от «домашней охраны»: оказалось, что этими куклами начинили каждую лавку, которая еще держалась на плаву, каждое учреждение, каждое кафе; стенные шкафы с коротышками врезали даже в жилых домах – там, где еще надеялись, что, подчиняясь новым порядкам, можно избежать лишнего внимания первого министра. Коротышек стаскивали со всего города целую неделю. Сначала не верили, что можно от них избавиться, боялись вскрывать шкафы, а потом оказалось, что куклы разом остановились и бояться их больше нечего.
Деревянных гвардейцев сожгли еще утром: окостеневшие тела свалили горой на ярмарочной площади и предали огню. Люди пока еще выбирались из домов неохотно – оглядывались, перешептывались, но посмотреть на гигантский костер пришли многие. В конце концов сожжение превратилось в праздник: вынесли гармонь, бубны, скрипки, вокруг костра пустились в пляс. Отзвуки музыки слышно было даже с дворцовой башни.
Отсюда Инге казалось, что город покрыт заплатами: в сером море крыш проступали цветные пятна новых островков жизни. Цветами наливались площади, куда горожане стекались посмотреть на уничтожение кукол, улицы, по которым маршировали старые добрые люди – гвардейцы, и дворики, где стали собираться для игр дети. Город обретал новую память, а с ней возвращались и краски.
В порту тоже кипела работа: на механоходы грузили металлических стражей и разобранного на детали гиганта. Его раскрутили на части и вытащили с развалин дворцовой стены еще вчера, а самые бойкие из городских ребят все бегали вокруг, пытаясь урвать какую-нибудь любопытную шестеренку на память.
– Их вывезут в море и вышвырнут за борт, вот что с ними сделают! – шепнула Инге Лотта.
Инга ходила проведать приют сегодня утром. Сначала сомневалась, нужно ли идти, но все вспоминала, как Лотта, самоотверженно пиная гиганта, называла Ингу своей подругой. Здание она едва узнала: с окон сняли решетки, входная дверь стояла распахнутая, а скамейки из учебных классов вытащили в сад – госпожа Вайс решила, что дети нуждаются в солнечных ваннах.
Прохаживаясь по лужайке, она читала ребятам учебник и, завидев в калитке Ингу, не отвлеклась – только поджала губы. То, что девочка оказалась не «очередной», а «той самой» Ингельминой, видно, нисколько не извиняло непочтительного поведения Инги в ночь ее побега, и госпожа Вайс явно сожалела, что Инга больше не ее подопечная и ее нельзя отправить в кладовую. Про чудесное «отключение» коротышек в приюте Вайс тоже расспрашивать, судя по всему, не собиралась.
