Долго так они оба просидели в комнате под ехидным наблюдением камеры. Последняя иногда поворачивалась и прокручивала объектив, настраивая зум, но парочка на это не обращала внимания. Девушка, отплакавшись, теперь тоже просто молча сидела, сжавшись в комочек и поджав хвост. Ей уже не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни даже куда-либо пойти. В ее голове крутилось только одно желание — чтобы Шифти вернулся в норму как можно скорее, и чтобы они вместе вышли и куда-нибудь уехали вон из Хэппи-Долла. Потому что обстоятельства в свете последних событий стали очень сильно нагнетать на психику кошки, и она чувствовала, что еще одно такое «приключение» с летальным исходом — и ей уже будет невозможно покинуть эти четыре стены.
— Шифти… — проговорила она вновь. — Если ты меня слышишь, знай — я всегда буду рядом с тобой… Несмотря ни на что. Я буду любить тебя всегда, даже если вдруг ты будешь заглядываться на других девушек… Только… Только умоляю тебя… Пожалуйста, хоть как-нибудь, но дай мне сейчас знак, что я тебе не стала безразличной, и что это убийство действительно было мне на благо! Умоляю! Хоть как-нибудь!
С минуту ничего не происходило, от Ворюги не следовало никакой реакции. Кэтти-Блэк, решив, что большего она от него ничего никогда не добьется, хотела было встать и пойти к выходу, как тут она почувствовала, что Шифти положил свою голову ей на плечо. При этом он по-прежнему глядел куда-то вдаль, но при этом взгляд его был другим. Глаза сверкали от подступивших слез, из груди доносились тихие всхлипы. А потом он тихо, еле слышно выговорил:
— Люблю…
Первая неделя в психиатрической лечебнице для обоих была очень тяжелой. Старший близнец все не двигался, лишь изредка ерзал, чтобы удобнее сесть. А Кэтти-Блэк сидела рядышком и постоянно что-то ему говорила ласковое на ухо, пытаясь таким образом вернуть его в сознание. Им приносили еду, и кошка, съедая только половину своей порции, кормила Шифти с ложки, иногда даже уговаривая его открыть рот, потому что тот, казалось, вообще ничего вокруг себя не слышал и не замечал. Спали они в этой же самой комнате, при этом девушка укладывала парня себе на колени, гладила его по голове, пела ему колыбельную или рассказывала сказку, после чего целовала в лоб на ночь и сама засыпала с тревогой на сердце. Два раза случалось так, что Ворюга либо терял сознание и проваливался в глубокое забытье, по физиологическим параметрам очень похожим на смерть, либо начинал вести себя совсем не так, как ожидала того Кэтти-Блэк и Дылда.
Один раз, в конце этой недели, Шифти впал в странный яростный припадок, чем очень напугал черношерстную и обеспокоил Лампи. Он рычал, пускал пену изо рта, ругался трехэтажным матом, кого-то проклинал и связанными руками пытался сделать движения, будто собираясь кому-то выцарапать глаза или разодрать грудь и живот. При этом он говорил довольно странно, будто обращаясь к кому-то третьему, находившемуся в мягкой комнате, однако к кому именно, кошка поначалу не могла понять. Говорил он про боль, про страдания, про смерти, а также про то, что кто-то получал от этого явное удовольствие… И тут Кэтти догадалась, что в этот самый момент Шифти разговаривал с тем самым демоном, которого она видела накануне в Тартаре.
По счастью, этот припадок вскоре закончился, и енот, успокоившись, снова стал неподвижным изваянием, смотрящим в одну точку. Черношерстная, убедившись, что ему более не грозит опасность, а также он более не попытается кого-либо ударить или оцарапать, снова обняла его, поцеловала в щеку и тихо заскулила какую-то песенку:
Может, болезнь, может, печаль
Нас разлучила, и нас просто жаль.
Ты далеко, тебя не найти…
Но не могу я тебя отпустить.
А я так хочу, чтобы помнил ты –
Не заметишь любовь с высоты.
Шифти слушал, повернув свои треугольные ушки в сторону возлюбленной, однако его лицо принимало все такое же пустое выражение. Но было видно, что постепенно он возвращается в реальность, ему становилось все лучше и лучше. Вот уже дыхание выровнялось, сердце забилось сильнее, нос стал по-прежнему влажным и холодным, а в глазах потихоньку возвращалась жажда жить. Слабая, едва заметная улыбка озарила его лицо, образуя маленькие ямочки на щеках. В бакенбарды покатились слезы, отчего шерсть на щеках вскоре стала мокрой.
— Спасибо… — только и смог он прошептать девушке, после чего он заснул.
В ту ночь оба они спали уже спокойно, без страха и боязни за свои жизни.
