— Нет, — он резко покачал головой. — Я не забрал ее. Я... перенаправил. Первый всплеск всегда самый разрушительный и непредсказуемый. Щит был не чтобы запереть тебя, а чтобы защитить мир от тебя. А заклинание... оно сформировало канал. Направило эту лаву твоей силы обратно в тебя же, но уже упорядоченно, дав ей форму, а не позволив ей сжечь тебя изнутри. Да, это больно. Да, это истощает. Но это не отнятие. Это... ковка.
Он снова подошел к кровати, но не садился.
— Я видел, как неконтролируемая сила разрывает её носителей на части. Я не мог позволить этому случиться с тобой. — Его голос снизился до шепота. — Да, я манипулировал тобой. Да, я играл роль. И мне противен тот восторг, что ты видела на моем лице. Но это был восторг не от власти, Селестина. Это был восторг от того, что ты выживешь. Что это сработало.
Я молчала, переваривая его слова. Гнев все еще клокотал где-то глубоко внутри, но его уже разбавляло холодное понимание. Он не был монстром. Он был... кузнецом, использовавшим молот и раскаленную сталь, не задумываясь, насколько больно этой стали.
— Ты мог предупредить меня, — наконец выдохнула я.
— И твой разум, твой прекрасный, логичный, сомневающийся разум, построил бы баррикады, — безжалостно парировал он. — Ты бы пыталась контролировать процесс, а это верная смерть. Доверие нужно было не перед ритуалом, а после. Как сейчас.
Его взгляд был тяжелым и полным ожидания.
Я закрыла глаза. В памяти всплыло его торжествующее лицо, и по телу снова пробежала дрожь. Но за ним — его искреннее раскаяние сейчас. Его готовность быть ненавидимым ради её же спасения.
— Тренировки, — тихо сказала я, открывая глаза. — Они будут болезненными?
На его губах тронулась слабая, усталая улыбка.
— Невыносимо. Ты возненавидишь меня снова и снова. Но я буду рядом каждый раз, когда ты будешь падать. И я буду поднимать тебя снова.
Он снова протянул руку. На этот раз не для рукопожатия, а ладонью вверх, как для клятвы.
Я посмотрела на его руку, потом в его глаза — в эти бездонные глаза дракона, видевшие больше, чем я могла представить. В них была правда. Суровая, неприглядная, но правда.
Я медленно положила свою ладонь на его.
— Хорошо, — повторила я. — Но если я возненавижу тебя, ты будешь знать почему.
Его пальцы сомкнулись вокруг моих, крепко и надежно.
— Честно, — согласился он.
И в тишине комнаты, под пристальным взглядом ночи за окном, наши руки оставались сцепленными — не как союзников, а как сообщников, связанных одной страшной тайной и одной еще более страшной силой, которую только предстояло обуздать.
— Хорошо, — сказала я, всё ещё чувствуя слабость в ногах. — Но если ты хоть раз обманешь меня…
— Я понимаю, — ответил он, и его улыбка стала менее безумной, более сдержанной. — Я не подведу тебя, Селестина. Обещаю.
Он не стал протягивать руку снова, а лишь кивнул и вышел из комнаты, оставив меня наедине с хаосом мыслей.
Тренировки начались в тот же вечер.
Эрдан пришел без предупреждения, его шаги были бесшумными, а взгляд — сосредоточенным и лишенным прежнего безумия.
— Встань, — сказал он просто. — Сила не ждет, пока ты перестанешь чувствовать себя разбитой.
Он был безжалостным учителем. Требовательным, точным, непоколебимым. Он не позволял мне жаловаться, не принимал оправданий. Мы работали с самыми основами — с дыханием, с концентрацией, с мельчайшими искорками энергии, которые я едва могла ощутить, не то что контролировать.
— Ты пытаешься командовать ею, — говорил он, наблюдая, как я сжимаю кулаки от напряжения, а на ладонях лишь слабо мерцает свет. — Перестань. Ты — сосуд. Позволь ей течь через тебя. Не зажимай.
Его пальцы едва касались моих запястий, корректируя положение рук. Его прикосновения были быстрыми, безличными, техничными. Никакого намека на что-то большее. Только работа.
Иногда я ловила его взгляд на себе — изучающий, оценивающий. Но в нем читалась лишь холодная оценка прогресса, а не интерес ко мне как к женщине. И это, как ни странно, успокаивало. Он держал свое слово. Он был здесь только как наставник.
Прошли недели. Изматывающие дни и вечера, наполненные болью в мышцах, мигренями от перенапряжения и редкими, но такими желанными проблесками успеха. Однажды вечером у меня получилось удержать сферу чистой энергии целых пять секунд, прежде чем она с шипением разлетелась искрами.
Я в изнеможении рухнула на пол, тяжело дыша. Эрдан стоял надомной, и в уголках его глаз я увидела нечто, отдаленно напоминающее... одобрение.
— Лучше, — произнес он скупым тоном. — Завтра продолжим.
Он развернулся и ушел, не предложив руку помощи, не сказав лишних слов. И в этом была его странная, суровая честность. Он не пытался меня утешить или ободрить. Он просто верил, что я справлюсь. Сам факт, что он продолжал тренировки, был высшей формой его веры в меня.