Слезы на голубых глазках вмиг высохли, и детское личико Калоши приняло хитрое выражение, которое мигом подсказало Дунаеву: след взят! Теперь главное – не сойти с него.
– Конечно, ты сейчас будешь цену набивать, – бросил он нетерпеливо, – делать вид, будто знать ничего не знаешь и видеть не видывал. Только мне некогда воду в ступе толочь. Даю тебе две минуты на раздумье. Расскажешь что-то путевое – получишь от двухсот пятидесяти до пятисот рублей.
– Скока? – разинул рот Калоша.
– Скока?! – потрясенным эхом отозвался Файка, всплеснув руками.
Дунаев, не затрудняясь ответом, демонстративно достал из кармана мозеровские[45] часы, которые купил себе после окончания юридического факультета и которые не продал даже в самые отчаянные времена, когда голодал и ждал смерти, откинул крышку, взглянул на циферблат.
– Деньги покажь, – выдохнул беспризорник.
Дунаев без звука вынул «думку» – пятисотрублевую банкноту, названную так потому, что на ней было изображен Таврический дворец, где размещалась Государственная Дума России, и две двухсотпятидесятирублевых «керенки», названные по фамилии последнего председателя Временного правительства А. Ф. Керенского. «Думки» делались очень качественно, это была самая надежная валюта осенью 18-го, двухсотпятидесятирублевые «керенки» тоже пользовались уважением, а вот мелкие «керенки» – в 20 и 40 рублей, маленькие квадратные дензнаки, печатались на больших листах и выдавались неразрезанными листами, от которых их отстригали ножницами или отрывали, поэтому у «керенок» обычно были неровные края. Очень скоро – поскольку цены росли даже быстрее, чем на дрожжах! – «керенки» вообще перестали разрезать – так и расплачивались листами. Честно говоря, их печатали все желающие, у кого был доступ к типографии, а потому их при расчетах не принимали всерьез, но при виде крупной «керенки» и особенно «думки» Калоша решительно подался вперед и возбужденно прохрипел:
– Жили они тут. Неделя, как съехали.
– Ишь ты! – воскликнул Файка, хлопнув себя по ляжкам. – Сбежали! Вот же хитрецы-мудрецы!
– Откуда знаешь? – спросил Дунаев беспризорника, отдавая ему бумажку в 250 рублей. – Куда съехали?
– Знаю оттуда, что сам вещи кое-какие помогал на извозчика сгрузить, – гордо заявил Калоша.
– Не брешешь? – усомнился Файка.
– Собаки брешут, – буркнул тот обиженно.
– Как же они твоих вшей не испугались?
– А я тогда не вшами торговал, а снегом, – пояснил мальчик.
– Чем-чем?! – изумился Файка. – Нынче снег еще не выпал!
Калоша издевательски хихикнул, а Дунаев с отвращением пояснил:
– «Снег» – это кокаин.
– А, дурь… – сморщился Файка. – Чтоб носы проваливались? Видали таких!
Во время дневных блужданий Дунаева по Петрограду, в парикмахерской близ вокзала, куда зашел побрить голову, ему немедленно предложили пакетик, причем поклялись, что он чистый, без всяких примесей соды, мела или сахару. Дунаев отказался, однако болтливый мастер успел поведать, что балуются белым порошком и чекисты, и матросы, и «кинематографические студенты». Дунаев уже заметил эту богемно-обтрепанного вида молодежь, которая грудилась вокруг объявлений театральных или кинематографических студий, которые во множестве появились в советской столице. Зачем их такое количество, Дунаев не знал, но, может быть, это были не столько студии для развития искусства, сколько клубы наркоманов. Видел он и каких-то двух девиц, видимо, подруг, которые встретились на улице, облобызались, достали пудреницы и, насыпав на зеркальца белый порошок, со знанием дела принялись за «дорожки».
«Ну что ж, – зло думал Дунаев, – совдепы оставили людям отличный выбор: умереть сразу или попытаться поискать хоть какие-то радостные иллюзии, потому что иначе жить в этом ужасе – голодном, холодном, грязном, лишенном всего святого, без всякой надежды на лучшее – невозможно!»
– Они нюхали кокаин? – спросил он, подразумевая Нату и «буржуя», и Калоша решительно замотал головой:
– Да ни боже мой! Привыкли просто, что я здесь вечно торчу, и когда на Разъезжую, угол Николаевской, перебирались, попросили помочь тележку подвезти. Заплатили хорошо, а Елизавета Ивановна еще и булочку дала. Я, может, года полтора беленького хлебца не видал! Враз ее схомячил. Жаль, что такая маленькая была…
– Кто такая Елизавета Ивановна? – нетерпеливо перебил Дунаев: ноги уже готовы были нести его на Разъезжую.
– Жена господина Верховцева, – пояснил Калоша. – То есть этого, товарища-гражданина. Петра, значит, Константиныча.
Теперь Дунаеву стала известна и фамилия человека, у которого скрывалась убийца Веры… А Ната – его дочь? Она тоже Верховцева?
Вопрос такой: Ната убила Веру сама, по своей злой воле, или Верховцев здесь тоже замешан? И не он ли скрывался в квартире, когда Ната убежала оттуда? Не он ли вытащил и спрятал нож, которым была убита Вера?
Ладно, это потом. Дунаев знал: когда Верховцев и Ната окажутся в его руках, он задаст этой парочке все вопросы и получит все ответы. Выбьет, вымучает… Любым способом!
Жизнь многому его научила и ко многому приучила. А заодно и отучила кое от чего. Например, от милосердия.
