– Номер дома помнишь, куда их провожал? Квартира какая, в котором этаже? – выпалил Дунаев.
– Номер не помню, а дом красный такой, аккурат на углу с Николаевской стоит, – пояснил Калоша. – Вторая парадная от угла, этаж второй, квартира от лестницы по левую руку. Слышь, господин-гражданин-товарищ, неужто я обе-две эти бумажки не заработал? – воскликнул он пылко, и Дунаев кивнул:
– Заработал, спору нет.
Он сунул Калоше деньги и бегом бросился к Знаменской, сокращая путь к Разъезжей.
Спустя какие-то четверть часа Дунаев уже стоял перед дверью с неаккуратно торчащей из-под обивки ватой. Напротив была точно такая же обшарпанная дверь, да и сама площадка, и лестница – так же, как и весь этот дом, так же, как и сама Разъезжая! – выглядели весьма неприглядно по сравнению с великолепным зданием на Кирочной.
На площадке плавал синий чад, гнусно воняло подгорелой рыбой.
Неужели Верховцевы так резко обеднели, что сменили барское жилье на это убожество? Или просто заметали следы, надеясь, что здесь их не будут искать?
Заметали следы… Какие? Веру убили только вчера, а перебрались Верховцевы сюда, если верить Калоше, не меньше недели назад. Значит, на их счету еще какие-то преступления?
Ничего, сейчас все это выяснится – и прошлое, и настоящее. Зато Дунаеву совершенно ясно только одно: будущее убийц Веры. В том смысле, что будущего у них нет!
Для начала нужно было во что бы то ни стало добиться, чтобы открыли дверь. Дунаев решил сказать, будто явился с поручением из городского Совета рабочих депутатов: дескать, там составляют новые списки на получение карточек на питание. Необходимо увидеть всех, кто живет в этой квартире, потому что развелось много обманщиков и тунеядцев.
Придумывая этот предлог, он отчего-то вспомнил изучаемую на юридическом факультете петровскую «Табель о рангах», которая определяла место в государственной службе, давая возможность выдвинуться талантливым людям низших сословий, «дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам получать». Его всегда забавляли эти слова, но сейчас они отозвались болью в сердце. Как странно! Он сам, Виктор Дунаев, сын мелкого чиновника, был, строго говоря, тоже из «людей низших сословий», однако как же он возненавидел всю эту шушеру, всю эту шваль, всех этих «рабочих и крестьян», которые сотворили неведомо что в своей жажде «экспроприации экспроприаторов», которые изгадили Россию и швырнули ее в бездну самого что ни на есть мрачного Средневековья, которые развернули настоящую «охоту на ведьм»: ведь людей убивали только за их происхождение.
Вчера Павлик рассказал Дунаеву о судьбе кое-каких общих знакомых. Многие были убиты… особенно потрясла Дунаева судьба семьи Щербатовых. Княгиню Марию Григорьевну в ее же имении забила насмерть толпа, отовсюду, как на праздник, сбежавшаяся на расправу с помещицей, которая всю жизнь посвятила заботе о своих крестьянах. Она строила больницы, школы, ее звали «матушкой», «благодетельницей»… Через несколько минут после матери погибли ее дочь, красавица Александра, и сын Митя, которого зарубил топором лесник, укрывавший его в своем доме от преследований толпы, но убивший спасенного, чтобы не быть убитым вместо него.
Дунаев хорошо знал эту семью – он учился вместе с Митей Щербатовым. Вопль «За что?!» рвал ему сердце. Он был готов выкрикнуть эти слова в лицо любому «трудящемуся», но знал, что не дождется ответа.
Неужели они так жестоки? Или настолько одурманены этой поганой революционной пропагандой, словно кокаином, и не ведают, что творят? И, может быть, те, кто убил Щербатовых, разбрелись потом по домам и кричали от ужаса перед тем, что сотворили, горько каялись и молили небеса о прощении?
Ну да, не согрешишь – не покаешься. Но дорого ли стоит такое покаяние?..
Кажется, единственным представителем ненавистных «низов», которого Дунаев сейчас не воспринимал как врага, был смешной и суетливый Файка Сафронов, который с недавних пор исполнял при Дунаеве роль некоего Лепорелло[46]. Вот и сейчас он притулился на лестнице, сбоку, готовый в случае чего прийти на помощь. Однако то, чем занимался Дунаев и в чем охотно участвовал бесшабашный и любопытный Файка, могло оказаться куда трагичней приключений Дон Жуана и его верного слуги! Впрочем, Дунаев был готов ощутить тяжелое «пожатье каменной десницы» смерти… давно был готов! – но сначала намеревался найти убийцу Веры и отомстить.
Он снял шапку, вытер вспотевший от волнения лоб и уже занес руку, чтобы постучать по грязному косяку, однако снизу раздались быстрые шаги, и на площадку взбежал человек среднего роста, одетый в черную кожаную куртку и черную кожаную фуражку. На миг у Дунаева упало сердце: это был по всем приметам чекист! – однако человек только на миг запнулся, сверкнул черными глазами, прятавшимися в тени густых ресниц, и продолжил мягко, почти бесшумно подниматься по лестнице.
Дунаев нахлобучил шапку и стукнул в дверь Верховцевых. Никто не отозвался. Он стукнул еще несколько раз, погромче, но ответа по-прежнему не было.
