– Дай-ка я ногой садану! – предложил Файка, но в это мгновение дверь напротив распахнулась и на пороге показалась высокая и широкоплечая, что называется, «костистая» женщина лет сорока с неопрятными седоватыми патлами, торчащими из-под замызганной косынки. Таким же грязным был и фартук, о который она вытирала руки. Чад, исходящий из ее двери, сгустился.
– Слышь, хозяйка! – воскликнул Файка, размахивая перед лицом ладонью, словно пытаясь разогнать гарь и вонь. – Ты сожгла там чего-то!
– Рыбешку жарила, да прозевала. Вот она и пригорела, – спокойно ответила хозяйка. – Не беда – сожрут! Больше все равно ничего нет. Зато в жилье барское въехали из подвала! – Она с видимым удовлетворением обвела взглядом убогую лестничную площадку, но тут же лицо ее посуровело, а сузившиеся глаза подозрительно уставились на Дунаева и Файку: – А вы чего ломитесь? Кого надо? Кто такие?
Дунаев рассказал сказку про карточные списки и спросил:
– Где хозяева этой квартиры?
– Дак на что они вам? – буркнула соседка. – Поливанова-старуха к сыну на Петроградскую сторону перебралась, а эту квартиру кому ни на есть сдала.
– Кому она ее сдала? – насторожился Дунаев.
– Да бес знает! – передернула соседка острыми плечами. – Какой-то мужик буржуйского вида, при нем баба его и дочка их. Только их нету. Они вчера в Москву уехали.
Наверху мелькнула чья-то фигура, и мимо прошел тот же самый человек в черном. Скользнул по всем троим равнодушным взглядом из-под ресниц и быстро, мягко спустился по лестнице, словно не касаясь ступенек.
– Ходют тут… – неприязненно проворчала соседка Верховцева.
– В Москву?! – изумленно переспросил Дунаев.
– Ага, – энергично кивнула соседка. – Сама слышала. Этот-то, мужик, значит, говорил: в Москве нам, дескать, будет спокойней, у Риты на несколько дней остановимся, а потом сразу в Крым!
– В Крым! – восторженно возопил Файка. – Это где море? Искупаться надумали? Не холодновато ли будет зимой? Или там жарища? А?
– Хрен его знает, мне наплевать! – отмахнулась соседка и требовательно воззрилась на Дунаева: – Список-то на карточки будешь составлять, или как?
Тот, потрясенный вестью о новом исчезновении Наты и Верховцева, не сразу нашелся с ответом, но тут деловито вмешался Файка:
– Сейчас начнем. Но ты сперва ордер на жилплощадь принеси, а то, может, самовольно вселилась.
– Кто самовольно? – разъярилась соседка. – Я? Да мой мужик… да мы… за революцию крови буржуйской знаешь, сколько вылили?! Да он в Царском был с латышами, когда те его взяли. Баб по жребию делили, мужики, кто мог, откупились, а кто не мог, тех повесили, а Царское сожгли. И мой мужик там революцию защищал!
У Дунаева кровь сгустилась в глазах! Он рванулся вперед, готовый убить эту тварь, но Файка с силой, неожиданной в его тщедушном теле, дернул его за руку, так что Дунаев отлетел к стене, а Файка втолкнул соседку Верховцевых в ее квартиру, захлопнул дверь и крикнул, толкая Дунаева к лестнице:
– Деру, паря, деру! Не до того сейчас!
Они скатились по ступенькам, выскочили из дверей, чуть не захлебнувшись свежим холодным воздухом, помчались по Николаевской к Звенигородской, чтобы оттуда улочками и переулками пробраться на набережную реки Фонтанки.
Человек в черном кожане, притаившийся у входа в парадное и оставшийся не замеченным беглецами, вышел за ними на набережную и задумчиво смотрел вслед, пока они не скрылись из виду.
…Внезапно все изменилось. Позже она узнала, что отец даже не подозревал, насколько серьезно положение в стране. А дочерям и вовсе было не до этого: они все поочередно заболели корью. Младшая слегла последней, и в бреду ей казалось, что их дом в Царском Селе окружают разъяренные люди – вроде тех, которые привиделись ей некогда в кошмарном сне после выстрела в киевском театре.
К несчастью, это не было бредом, не было сном… но было кошмаром, который никак не рассеивался!
Отец в это время находился в Могилеве, в ставке главнокомандующего. С детьми оставалась только мама, и чтобы они не пугались выстрелов, им говорили, что неподалеку идут учения. Мама хотела скрывать о них правду так долго, как это только возможно. Но в 9 часов утра 2 марта они узнали, что в России больше нет царя…
Потом семья оказалась заключена в своем доме. Им никуда не разрешали выходить, только в парк. Любопытные приходили к ограде и таращились сквозь прутья ограды. Люди свистели и бранились. Раньше они выкрикивали только приветствия, какие-то добрые слова – а теперь брань и проклятия. Что произошло с миром?
Наконец детям – и старшим, и младшим – запретили выходить даже в парк.
Медленно выздоравливая, они слонялись по дому с побритыми головами – из-за высокой температуры и сильных лекарств волосы стали выпадать, и решено было их побрить, чтобы отросли заново. Им чудилось, будто они попали в сумасшедший дом. И они долго не могли поверить в то, что это не они сошли с ума от болезни, а сошел с ума весь окружающий их мир. И, кажется, не собирался выздоравливать!
