Уроки Закона Божия, французского, географии и истории, английского и музыки, арифметики, рисования, русского языка, которые раньше казались докучной обязанностью, теперь стали спасением, потому что отвлекали от того, что происходило за стенами их дома.
Вскоре стало ясно, что придется уезжать. Но куда? Неужели их вывезут за границу? Выгонят из родной страны, как прокаженных?!
Потом пошли разговоры о Крыме. Но оказалось, что путь лежит в Сибирь, в Тобольск, в ссылку. Сразу вспомнили, что еще в старые времена сюда ссылали тех, кто попадал в немилость у властей, и первым ссыльным стал угличский колокол, который своим набатом поднял народ после убийства царевича Димитрия, младшего сына Ивана Грозного. «Помилован» он был только через триста лет.
А их когда помилуют? И помилуют ли вообще? Но почему их сослали, как преступников? За что?
Никто не мог объяснить, потому что логика у семьи была одна, а у новых властей другая, вывернутая наизнанку. И постигнуть ее оказалось невозможно.
Девочки часто сидели обнявшись – все ссоры были теперь забыты! – и думали, за что их так возненавидела вся страна, вся Россия, которая раньше их так любила. Эта Россия молилась за их здравие, присылала ласковые письма, выкрикивала приветствия, когда они приезжали в какой-то город, и плакала, когда кто-то из них болел, а когда больной умирал, жалела его и ставила свечки за упокой, раскупала открытки с их изображениями, жадно ловила слухи, которые бродили по стране, – про их личную жизнь, про любовь, про свадьбы, рождение детей…
Они были для народа своими, родными, любимыми, – и вдруг стали чужими.
Ненавистными.
Врагами!
Потом девочки поняли, что особенно их ненавидел Петроград, потому их и увозили. Чтобы их не убили тут.
Стали собирать вещи в дорогу. Почти все пришлось укладывать самим – все эти сундуки, корзины, саквояжи, ящики. Не было многочисленных слуг, которым можно было бы сказать: сделай то или то, поблагодарить за это или поругать за непослушание или неаккуратность. Теперь семья стала «как все». Ну или почти как все – им еще оставили нескольких горничных, семейного доктора Боткина, повара Седнева, его помощника и племянника – кухонного мальчика Леньку Седнева, ну и Андрея Еремеевича Деревенько, бывшего матроса, личного слугу брата Алеши. Мальчик от всего происходящего вовсе разболелся и чувствовал себя совсем плохо, даже не мог ходить…
Вещей набрался целый вагон, который прицепили к поезду. Поезд был удобный, но самый обыкновенный, очень простой. Все смотрели в окна и старались не вспоминать, в каком поезде они ездили раньше. Раньше у них вообще было несколько поездов, потому что отец часто путешествовал по стране и для него был готов состав на всякой крупной станции. И в каждом – мебель полированного красного дерева с бронзовыми украшениями; стены и диваны со стульями обиты кожей темно-зеленого цвета встяжку; потолок затянут зеленой шелковой материей с узорами, на полу ковры густого красно-коричневого тона. В двух купе для девочек обивка стен была гладкая, английским кретоном[47] – с цветами по белому полю; дерево – буковое…
Теперь все девочки поместились в одном купе. Мир сжался вокруг них так же, как сжималось сердце каждой. Сжималось от страха перед будущим.
– А вдруг нас убьют? – спросила однажды Маша, когда ложились спать.
Ее младшая сестра сердито крикнула:
– Дура Машка! Нашла о чем говорить на ночь глядя!
– Как нас посмеют убить? – спросила рассудительная Ольга.
– Где это видано, чтобы таких, как мы, убивали? – усмехнулась Татьяна, но было слышно, как дрожит ее голос.
Видано было, например, во Франции лет сто двадцать назад, во время этой их кошмарной революции, которую какие-то безумцы называли Великой. Видано было и 1 марта 1881 года, когда бросили бомбу в экипаж деда девочек.
Обманывая друг друга наигранным спокойствием, скрывая страх, они улеглись в постели.
Под потолком слабо мерцал ночничок, и младшая сестра при его свете долго разглядывала свою левую ладонь с длинной-предлинной линией жизни.
Луканов сказал, она будет жить лет до восьмидесяти пяти. А то и до ста!
Так много не надо: наверное, это будет скучно… Вообще что делают такие старые люди? Будущего у них нет, настоящее им вряд ли интересно. Вспоминают прошлое и пишут мемуары, вот что они делают! Но неужели они и правда помнят все, о чем пишут? Наверное, половину выдумывают! И даже самое плохое видится им в розовой дымке, которую невозможно развеять.
Размышляя об этом, она постепенно успокоилась и уснула.
После того, как долго ехали на поезде, пересели на пароход. Когда проплывали мимо Покровского, родины Григория, все вставали и крестились, молились за упокой его души.
На самом деле жалели о нем только мама и отец, а дети просто не хотели их огорчать, вот и крестились тоже. Ведь он теперь мертв, а о мертвых или ничего, или хорошо, как известно!
И вот Тобольск!
