Семью поселили в доме губернатора во втором этаже. Дом был небольшой и очень скромный. У старших и младших девочек было по комнате, как дома. Только это был не дом с его простором и удобством! Родители, старшие сестры и брат спали на кроватях, а младшим достались топчаны. Все было бедненькое, простенькое, но чистое. Не хватало самого необходимого. Обходиться приходилось тем, что привезли с собой, а что забыли – ну, значит, этого у вас нет и взять негде.
Люди, которые сопровождали семью, разместились в каморках в первом этаже.
Постепенно в семье привыкали, что жизнь переменилась, что они никогда не вернутся к тому положению, которое занимали раньше.
Кушанья были самые простые: борщ, каша, плохонький кисель…
В Тобольске, конечно, тоже жили под охраной. Начальник отряда полковник Евгений Степанович Кобылинский, как мог, заботился о семье: приносил какие-то мелочи, чтобы жизнь стала хоть немного поудобнее, где-то раздобыл небольшие грифельные доски и мелки для занятий, помогал делать качели, горку построить, чтобы было где зимой кататься. Он вообще старался всех ободрить, хоть как-то развлечь. Это был по-настоящему внимательный, душевный человек.
Для детей взяли учительницу – Клавдию Михайловну Битнер. Семья знала ее давно: Клавдия Михайловна некогда служила классной дамой в Царскосельской гимназии, а во время войны была медсестрой в том лазарете, который находился под патронажем семьи. Там, кстати, лежал в 1915 году и Евгений Степанович Кобылинский. Они с Клавдией Михайловной познакомились, друг друга полюбили, поженились – и теперь она приехала к нему в Тобольск. Сначала подала прошение в Тобольскую гимназию, где была вакансия учительницы французского языка, а когда об этом узнали в семье, ее пригласили преподавать детям самые разные предметы: Алеше – русский язык, математику, географию, младшим девочкам – историю и русскую литературу, старшим – французский. Ее все любили, и она любила всех.
Перед родителями она преклонялась, из сестер больше других ей нравилась Ольга, сильнее всех уважала она Татьяну, а самой красивой называла Машу. Алешу просто обожала. Ну а младшую сестру считала неотесанной и грубоватой, да еще и ленивой, бранила за ошибки в русском языке и неумение складно выражать свои мысли. Хотя на самом деле бранить следовало прежнего учителя сестер – Петрова. Он был глуховат и не слышал, что они ему отвечают. Шалуньи-девчонки болтали ему всякий вздор и тешились этим, а он думал, что ему уроки отвечают.
Вскоре Кобылинский добился разрешения семье гулять и за пределами ограды.
Тобольск был маленький город, жители оказались приветливыми, узнавали и родителей, и детей, здоровались, кланялись, и семья здоровалась с ними.
Попали они и в кремль. Здесь располагался музей живописи и этнографии с иконами и картинами из жизни святых, предметами быта: парными, сшитыми из грубой холстины, носимыми через плечо, мешками, ковриками из тряпочек и толстых ниток, подстилочками и рогожками, на которых спали святые люди, и хорошо сделанными чучелами зверей. Среди других зданий кремля было одно, которое называлось Шведская палата. Кто-то рассказал, что лет двести назад сюда отправили шведов, которых победил Петр Великий. О них в городе сохранилась благодарная память.
Сестры были очень красивы, на них горожане смотрели с восхищением, особенно на Машу. Как-то раз один юноша подал ей полевые цветы – уже сентябрьские, последние! – и спросил:
– Что вы сегодня кушали?
– Вареную картофель, – сказала сестра.
– Неужели? – изумился юноша. – А я думал, что вы питаетесь лепестками роз, вы такая нежная.
Через три дня этот молодой человек принес к губернаторскому дому корзинку с терном – это была такая ягода, похожая на сливу, терпкая, не слишком вкусная, дикая, но в Тобольске другой было не найти. Отец не разрешил Маше выйти и взять корзинку. Тогда юноша передал с солдатом ей записочку, приглашал на прогулку – втайне от родителей и охраны. Маша не решилась.
Потом ей стал приносить цветы, букеты из осенних листьев и домашние пироги другой солдат – Григорий Литвинов. Ухаживал по всем правилам, словно замуж собирался звать!
Младшая сестра, пересмешница, называла Литвинова Машкиным женишком.
Родители, услышав это, рассердились. Для них ничего не изменилось: как раньше и помыслить было нельзя, чтобы хоть одна из дочерей вышла за неровню, так и теперь никаких, даже самых малых вольностей не позволяли: «Конечно, нравы испортились, но нельзя забывать о том, кто вы – и кто они!»
Впрочем, выражать свое восхищение солдатам никто не мог помешать. Они по Маше просто с ума сходили!
А за Татьяной ухаживал унтер-офицер Ибрагимов, красавец-татарин двадцати восьми лет. Он даже просил ее руки и уговаривал бежать из Тобольска, уверял, что сумеет это устроить.
Однако вскоре все изменилось.
Солдат, которые прибыли вместе с семьей из Царского Села, отправили в Петроград, на их место заступил новый караул – новым стало и начальство, и положение семьи.
