Впрочем, остальные его отнюдь не уговаривали: хлеба было немного.
– Конечно, мы все сделаем, – подтвердил и Павлик. – В самом деле, можешь не сомневаться. Вопрос только в том, как тебе в Москву попасть?
– Поездом, как еще? – пожал плечами Дунаев.
– Не так-то это просто! – воскликнул Павлик. – Билетов на поезда не существует, только для привилегированных. Уехать можно только по особому удостоверению, выданному в чеке. Конечно, так или иначе все, кому надо, эти удостоверения добывают, только суеты много и время уходит. А уж в пути… Поезда стоят на полустанках, пропуская фронтовые эшелоны, и до Москвы, бывает, добираются только на третьи сутки, а то и позже. И пассажиров в этих поездах мордуют проверками документов. Чуть что не так – высаживают. Даже тебе может плохо прийтись, хоть ты теперь и эстонский коммунист.
Павлик задумчиво взял подгорелый сухарь, хрустнул им и схватился за челюсть:
– Маман, не держите хлеб на печке так долго, я чуть зубы не переломал.
– А ты размачивай, как я, – посоветовала Людмила Феликсовна, окунавшая свой сухарь в стакан с выцветшим чаем.
– Зачем тогда вообще было жарить? – буркнул Павлик и продолжал: – Неразбериха, конечно, на железной дороге невообразимая. Но нет правил без исключений, даже в Совдепии. Каждый день в одиннадцать из Питера в Москву уходит поезд особого назначения. Возможно, Верховцевы именно им и уехали.
– Это что же за особое назначение такое? – удивился Дунаев.
– Правительственные чины с его помощью общаются между собой, – объяснил Павлик. – Отправляют срочные документы, сами мотаются на совещания… Большевики отчего-то страшно любят совещаться! Вот помяни мое слово: их затянет бюрократическое болото, если, конечно, эта власть укрепится.
– Не дай бог! – простонала Людмила Феликсовна.
Дунаев только вздохнул безнадежно.
– Это скорый поезд, – продолжал Павлик, – он идет без задержек, в девять утра уже прибывает в Москву. Но разрешение на поездку в нем достать практически невозможно.
– А я на что?! – вдруг выскочил из своего угла Файка, словно чертик из табакерки.
– А что ты, Сафронов? – удивился Павлик. – Ты тут при чем?
– А при том, что я в железнодорожной бригаде еще месяц назад служил, – похвастался Файка. – У меня там землячок пашет – аккурат на этом самом поезде. Он не откажет до Москвы нас с Леонтием Петровичем довезти! Только надо сгонять в депо, узнать, когда он поезд поведет. К тому ж у него кондуктор свояк – небось хоть не в вагоне, то в теплушке какой сыщет нам место, чтобы не пришлось на паровозе дым глотать.
– Нам? – удивился Дунаев. – Ты что, со мной в Москву собрался? Нет, это лишнее.
– Лишнее, так лишнее, – покладисто согласился Файка. – Но тады и с проездом тебе помогать – тоже лишнее.
– Это шантаж, – растерялся Дунаев.
– Да хоть горшком назови! – отмахнулся Файка. – Ты без меня как этого Верховцева узнаешь? Ну как? Никак. А у меня по-прежнему ретивое болит из-за Веры Николаевны убитой! И разве ж тебе от меня пользы не было?
Он многозначительно умолк, но Дунаеву было ясно, что имеется в виду. По сути дела, Файка сегодня спас Дунаева от совершения убийства. Тот и в самом деле был готов уничтожить эту бабу, которая хвасталась тем, что руки ее «мужика» по локоть в крови. Дунаеву до сих пор было стыдно до отвращения к себе. Убить женщину, какой бы отвратительной она ни была?! Да ведь он уподобился бы убийцам Щербатовых, уподобился бы этому самому «мужику»! И чем же он тогда отличался бы от убийцы Веры? Какое моральное право имел бы разыскивать эту дрянь, мстить ей?
Дунаев был благодарен Файке и чувствовал, что его доверие к этому случайному «Лепорелло» окрепло.
– Еще скажи, что у тебя и в Москве знакомые есть, у которых удастся остановиться, – буркнул Дунаев, отводя глаза.
– У меня знакомцев нету, а вот у этого кондуктора, который свояк земляка, – есть, – гордо заявил Файка. – Я ж говорю: со мной не пропадешь!
– Если все же получится пристроиться на этот поезд, – задумчиво проговорил Павлик, – я тебе дам в Москве один адрес, где можно будет пожить какое-то время. Это верный и надежный человек, он не раз уже помогал нам. Это наш с покойным Кирой Инзаевым приятель. Может быть, и ты помнишь Степана Бородаева? Он был в Веру влюблен – конечно, безответно, но в доме появлялся частенько.
Дунаев пожал плечами:
– Фамилия незнакомая, но в лицо гляну – не исключено, вспомню. А он-то захочет мне помогать?
– Захочет, – уверенно произнес Павлик. – Не сомневайся! Вот что, пойдем в кабинет, я прямо сейчас записку Степану напишу.
Они вышли из столовой и в коридоре услышали, как Людмила Феликсовна обратилась к Файки светским тоном:
– На улице нынче прохладно, n’est-ce-pas?[49]
– Да какое, к шутам, прохладно, сдохнуть можно, какой холодина! – ответил явно изумленный Файка.
Павлик чуть слышно хохотнул, открывая дверь кабинета:
– Моя застрявшая в комильфо маман частенько бывает невыносимой, но иногда ее бонтон очень выручает. Сообразила, что нам надо переговорить о том, что для сафроновских ушей не предназначено, и прикрыла наш отход. Умница! Кстати, скажи, Володя, ты доверяешь этому шалопаю?
