Зря Файка расхвастался! Из-за этого его хвастовства целый день потеряли. Оказалось, что Зырянов – земляк его, тот самый, который водил поезда на Москву, – еще месяц тому назад был мобилизован на фронт. Свояк Зырянова, правда, по-прежнему трудился на железной дороге кондуктором, однако он едва сознания не лишился, когда Файка начал требовать посадить его «с товарищем» в поезд особого назначения.
– Ты, надо быть, сдурел, парнишка? – спросил он, дрожа губами то ли от страха, то ли от злости. – И мыслить о таком не моги! Нет такой моей власти! Откуда я знаю, кого провезти хочешь? А может, ты теперь на чеку работаешь? Может, проверяешь меня? Я соглашусь тебе помочь, а потом и меня, и семью мою к стенке поставят, как ты сам в Екатеринбурге ставил? – В его голосе зучало тихое бешенство. – Иди вон и товарища своего забирай!
Файка от таких слов подобрался весь, напрягся, словно зверь перед прыжком, и подался к кондуктору всем телом:
– Ты чего это выглуздал, Федосеич? Сбрендил, что ли? Кого это я к стенке ставил? Чего несешь?
– Да сам знаешь, – просвистел кондуктор сквозь стиснутые зубы. – Государя-императора, государыню-императрицу и деток его, мучеников безвинных!
Дунаев замер, не веря ушам. Файка?! Файка Сафронов, этот забавный, услужливый, сметливый, верный «Лепорелло», – и расстрел императорской семьи?! Нет, это какая-то путаница, быть того не может!
Хотя Файка сам говорил: он, дескать, «с-под Екатеринбурга». А их убили именно в Екатеринбурге…
Что все это значит?!
Он перехватил косой взгляд Файки – настороженный, опасливый, – и дрожь прошла по позвоночнику от страшного подозрения: а ведь это может быть правдой! В это мгновение Файка подался к нему, выдохнул чуть слышно: «Погоди! Не рвись! Все обскажу!» – и снова повернулся к Федосеичу.
– А коли так, то что? – просвистел сквозь злобно стиснутые зубы. – Коли ты знаешь, каков я, правильно делаешь, что боишься меня! Вот помяни мое слово: стоять тебе у стенки со всем твоим выводком, как те стояли, коли не поможешь нынче же уехать в Москву мне и ему вон, – Файка кивнул в сторону Дунаева. – Но смотри, Федосеич: донесешь на меня – твоим не жить. Найдутся люди – поквитаются за меня!
Лица Файки в это мгновенье Дунаев не видел, но, наверное, стало оно таким жутким, что ужас вдруг скомкал, смял, размазал черты Федосеича. Он побледнел – это было видно даже в рваном, чадном свете керосинового фонаря у входа в какой-то железнодорожный склад, где они разговаривали, – и, перекрестившись, пробормотал:
– Ждите здесь. Поговорю с нужным человеком и вернусь за вами.
Страшно заскрипела дверь склада, Федосеич скрылся, и в тот же миг Файка повернулся к Дунаеву и горячо воскликнул – по возможности глуша голос, чтобы не разносился в темноте:
– Вранье все это! Слышь, Леонтий Петрович? Вранье и брехня, а больше ничего. Вот каким хошь крестом тебе клянусь, что не замарал я руки в крови ни единова разу!
– Не замарал, значит? – с трудом смог произнести Дунаев. – Но с чего же этот твой Федосеич взял…
