– Да с того, что я с Сысертского завода![56] – с неприкрытым отчаянием выпалил Файка. – У нас там ячейка большевистская такую власть взяла – не пикнешь! И когда приказали охранником в дом Ипатьева идти, я не насмелился спорить. Все знакомцы мои пошли: и Мишка Летелин, и Федька Емельянов, и Семка Беломоин, и Пашка Медведев, и Ромка Теткин… да все, я ж грю! Народу много надо было: там, знаешь, охрана в каждой комнате стояла. И во дворе тройное оцепление. Я во дворе и стоял, в комнаты даже не входил ни разу, и этих-то… величеств с высочествами… видел только издаля, не чтобы как-то там их стеснять-притеснять. Девушки иной раз по двору гуляли – ну, их видел, да и папашу ихнего… государя, стал-быть, императора, и мамашу, Александру Федоровну. Иногда и мальчишку видал, Алешку. Но тока издаля, вот сто разов побожусь!
Тут Файка принялся чертить перед лицом множество крестов. У Дунаева зарябило в глазах, он раздраженно махнул рукой. Файка перестал креститься и снова жарко забормотал:
– Но из наших никто их не убивал, один только Пашка Медведев – ну, он начальником охраны был, ему положено! – а главные расстрельщики там были только латыши, один венгерец из бывших пленных, да этот нехристь Яшка Юровский[57]. А я вообще чуть не неделю в лежку лежал, с перепою маялся. Уже когда очухался, узнал – по городу на всех углах шептались! – что их всех прикончили. Ну что я мог? Мне, может, жалко было, особенно мальчишку этого… Он и правда был славный. Ладно императора хоть боялись, а детей можно было в живых оставить. Единова я слышал, как учитель говорит Алеше: «Вот когда вы будете царствовать…» А он головой покачал: «Нет. С этим кончено навсегда!» Он понимал, что ему на трон не сесть, он бы и не пытался, тем боле, весь хворый был… Хороший такой мальчишка. Жалко его… Неужто ты мне не веришь, что мне всех их жалко?! А что в охране служил, так это неволя была, неволя! Зря меня Федосеич костерил!
Голос его прервался, голова поникла, и до Дунаева долетели сдавленные всхлипывания.
Он не знал, верит Файке или нет. Пожалуй, верит…
Но сказать об этом не спешил.
– А как ты в Питер попал из своей Сысерти? – спросил он хмуро.
– Сначала на фронт нас всех отправили, перед тем, как ваши Екатеринбург взяли, – забормотал Файка, шмыгая носом. – Потом ранило меня, потом я сбежал из лазарета, а в полк не воротился, бродяжничал… помаялся, конечно, но повезло на какой-то станции земляка встретить, который в поездной бригаде трудился. Ну, я тебе про него говорил, про Замятина. Он пожалел меня, взял к себе помощником кочегара (у них свой в тифу свалился, его как раз на той станции сгрузили, где мне подфартило) – и вот он, Питер, стольный град! Беда, из железнодорожников меня вскоре поперли. Да ладно, больно надо было сутки напролет лопатой махать рядом с жаркой топкой! Ничего, я другое заделье отыскал: приторговывал для добрых людей, да и с жильем подвезло… Ловкач везде приживется! Только не по нраву мне Питер энтот, не для меня камни да болота, мне бы на вольный воздух. В Москве, грят, хоть солнце светит, не то что здесь, мрак да морось. Я и сам намеревался туда податься, а тут ты подвернулся со своей нужей.
Дунаев с усмешкой вгляделся в Файку.
Так вот почему этот «Лепорелло» так прочно к нему привязался! Желание отомстить за «добрую барышню» Веру Николаевну тут не слишком-то и при чем, оказывается. Почувствовал удобный случай убраться из Питера, где, не исключено, уже наломал каких-то дров и где его могут прижать к ногтю если не «товарищи», то такие же ловкачи, как он сам, которые его в один прекрасный день переловкачат.
Ну что ж, за это честное признание его можно уважать. И сейчас Дунаев в самом деле ему поверил, потому что страстная корсиканская вендетта в духе Проспера Мериме[58] как-то не очень вязалась с простенькой Файкиной физиономией и суетливой пронырливостью.
В эту минуту послышались торопливые шаги, а потом из темноты появился насупленный Федосеич, который опасливо озирался по сторонам.
Заговорил он не раньше, чем подошел вплотную, и то чуть слышным запыхавшимся шепотом:
– На скорый посадить не смогу, но с пятого пути уходит простой, с товарными вагонами. Там народищу прорва, с бою берут, однако в почтовой теплушке можно устроиться. Туда пассажиров не пускают, однако я сговорился с сопровождающим, он вас возьмет. Вот только ему заплатить придется. Он две тысячи просит. «Думками», не «керенками». Деньги такие у вас есть?
Файка обморочно застонал.
Дунаев кивнул.
– Хотите – провожу, – продолжал Федосеич. – С проверками вас не тронут. Не хотите – хоть стреляйте, а сделать больше ничего не могу.
Он опасливо косился на Файку, шепот срывался от непритворного отчаяния, и Дунаев понял, что Федосеич не врет.
– Я согласен, – быстро сказал он. – Проводите меня.
– Куды без меня? – чуть ли не подпрыгнул Файка. – Нет уж, я с тобой!
– Пошли, коли так! – Федосеич снова повернул в темноту, и они не меньше четверти часа тащились куда-то, то прямо по шпалам, то сворачивая и перебираясь через извивы железнодорожных путей.
