— Теперь понимаете? — устало спросила, чувствуя, как накатывает опустошение. — Я тоже не хотела… этого. Но случилось то, что случилось.
— Господи… И всё это время вы… — недоговорил мужчина, поднимая на меня взгляд, полный такой неприкрытой боли и раскаяния, что у меня перехватило дыхание. — Почему не сказали раньше?
— А вы бы поверили? — горько усмехнулась, в горле снова встал предательский комок. — Вы же были свято уверены, что я охочусь за состоянием вашего отца.
— Отец… — его голос дрогнул, в нём смешались вина и недоверие. — Он потому и взял вас в дом? Из-за ребёнка?
— Нет. Он узнал намного позже, — ответила, вновь отворачиваясь к окну, где серые тучи сгустились ещё сильнее, грозя обрушиться на землю настоящим ливнем. — И, знаете, повёл себя куда благороднее.
На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, густая и осязаемая, как предгрозовой воздух. Её нарушал лишь монотонный стук дождя по стёклам да далёкий, приглушённый звон церковных колоколов, доносящийся с городской площади. Где-то в доме скрипнула половица, и этот звук показался неожиданно громким в напряжённой атмосфере комнаты.
— Что нам теперь делать? — наконец заговорил Эдгард, его хриплый голос разрушил хрупкое безмолвие. Он стоял, сжимая резную спинку кресла так, что старое дерево тихо поскрипывало под его пальцами.
— Нам? — переспросила, чувствуя, как сердце болезненно сжимается в груди от этого простого слова. Оно прозвучало так неожиданно мягко в его устах, что на глаза снова навернулись слёзы. — Не стоит чувствовать себя обязанным. Я справлюсь.
— Справитесь? — мужчина резко обернулся, и в его глазах я увидела решимость, смешанную с отчаянием. — Это мой ребёнок! Вы думаете, я смогу просто…
— Эдгард? — не дал договорить ему мсье Арчи, появляясь в дверях; его проницательные серые глаза, быстро оценили ситуацию: разбитый бокал, растрёпанный вид сына, моё бледное лицо. — Что происходит? Я слышал звон разбитого стекла.
— Всё в порядке, отец, — глухо ответил Эдгард. — Мы просто… разговариваем.
— О чём же? — старик неспешно прошёл в комнату, опираясь на свою любимую трость тёмного дерева с серебряным набалдашником.
— О правде, — коротко бросил Эдгард, выпрямляясь во весь рост. В утреннем свете их сходство проступило особенно явно — та же гордая осанка, тот же упрямый подбородок. — О том, что я стану отцом.
— Значит, ты, наконец, понял, — удовлетворенно протянул мсье Арчи, медленно опускаясь в кресло.
— И давно ты знал?
— Достаточно, чтобы убедиться — Эмилия достойна нашего доверия и защиты, — спокойно ответил старик, поглаживая серебряный набалдашник трости большим пальцем.
— Защиты… — Эдгард снова горько усмехнулся, проводя дрожащей рукой по взъерошенным волосам. — От таких, как я?
— От тех, кто использовал тебя, сын, — сказал мсье Арчи, его обычно добродушное лицо стало непривычно суровым. Глубокие морщины прорезались у рта, а в глазах появился стальной блеск, который я никогда раньше не видела. — Я навёл справки. Джеймс Фостер известен своими… сомнительными развлечениями.
— Ты думаешь… — Эдгард побледнел ещё сильнее, осознавая весь ужас ситуации.
— Заведение мадам Роузмари давно пора было закрыть, — сердито объявил старик, а его пальцы ещё крепче сжали набалдашник трости. — Я уже предпринял необходимые шаги. Такое не должно оставаться безнаказанным.
— Что ты имеешь в виду?
— Городской совет получил весьма убедительные доказательства того, что там происходит. В том числе, — старик многозначительно посмотрел на сына, прищурив глаза, отчего морщины в их уголках стали глубже, — свидетельства о подмешивании сомнительных веществ в напитки гостей. Через неделю это место закроют.
— А Джеймс?
— О, — протянул мсье Арчи, холодно улыбнувшись. — Мистеру Фостеру придётся срочно покинуть город. Если он, конечно, не хочет объясняться с властями относительно некоторых… деликатных вопросов.
— Отец, я должен был понять раньше…
— Я думаю, нам всем нужно успокоиться и обсудить это, как подобает семье, — прервал его старик и, бросив выразительный взгляд на осколки бокала, поблескивающие в лужице пролитого алкоголя, добавил. — За чашкой чая, а не бренди с утра.
Я почувствовала, как на глазах снова наворачиваются предательские слёзы — от накопившейся усталости, от напряжения последних месяцев, от того, как просто и естественно мсье Арчи произнёс слово «семья».
— Простите, — пробормотала я, делая неуверенный шаг к двери. Но ноги вдруг стали ватными, а воздух в комнате стал удивительно густым и тяжёлым. — Мне нужно…
Договорить не успела — в глазах внезапно потемнело, комната закружилась, и я начала оседать на пол. Последнее, что почувствовала — крепкие руки Эдгарда, подхватившие меня, его тёплое дыхание возле моего виска и его испуганный, полный тревоги голос, в котором больше не было ни следа прежней горечи:
— Эмилия!