То, что я увидел, было, в сущности, не отступление, а только часть его. Отступление вооружённой английскими милитаристами армии белополяков происходило на полях сражения, то есть там, где ей наносила удары стремительно наступавшая победоносная Конная армия Буденного. Польское командование, убедившись в полном провале своих захватнических планов, поспешило вывести свои войска из Киева, чтоб они не оказались отрезанными. То, что происходило на Безаковской, было, по сути дела, эвакуацией киевского гарнизона, но в моей памяти картина этой, с позволения сказать, «военной операции» осталась как конец оккупации белополяками Украины, а заодно и как конец Гражданской войны, потому что с тех пор никакие капиталисты, захватчики и империалисты, никакие интервенты и оккупанты к нам больше, как говорят на Украине, «не рыпались». Правда, ещё предстояло разделаться с армией генерала Врангеля, застрявшей на юге России, и ликвидировать вооружённые банды, разбойничавшие в разных местах Украины.
Кончалась Гражданская война.
Постепенно возвращались в города разбежавшиеся по деревням горожане.
Возвращались и учителя в школы.
И порядка в школе становилось больше.
И всё больше спроса было с учеников.
И я увидел, что вовремя взялся за ум. Ко мне предъявляли больше требований. Но и я сам предъявлял больше требований к себе.
Я не рассказал, что сейчас же после революции наша частная гимназия перешла в государственную собственность и уже не называлась Стельмашенковской, а просто Девятой гимназией. Всего до революции в Киеве было восемь государственных гимназий, и все они назывались по номерам: от первой по восьмую, а теперь к ним присоединилась ещё и девятая. А потом, когда была образована единая трудовая школа, наша гимназия, как и все остальные, была переименована в трудовую школу-семилетку, номер сейчас уже не помню какой.
Теперь часто приходилось слышать, что нашим ребятам трудней учиться, чем прежним. Это не совсем так. В дореволюционной гимназии помимо обязательных немецкого и французского языков изучались ещё церковнославянский, древнегреческий и латинский (то есть древнеримский) языки. Изучать эти так называемые мёртвые языки было дело муторное, так как ни на минуту не оставляла мысль, что ни к чему учить языки, на которых говорили тысячу или две тысячи лет назад, а теперь уже никто и не говорит нигде. Многие не выдерживали постоянной зубрёжки и уходили из гимназии или их исключали за неуспеваемость. Русское правописание тогда было гораздо сложней теперешнего. Звук «е» обозначался тогда не только буквой «е», но ещё и буквой «ять», которая писалась на манер твёрдого знака с палочкой впереди, но произносилась в точности так же, как буква «е». И вот в одних словах нужно было писать «е», а в других почему-то «ять». И не было никакого правила, по которому можно было бы определить, какую букву нужно писать: «е» или «ять». Слова, в которых писалась буква «ять», нужно было просто запомнить, а их было столько же или почти столько, как и тех, в которых писалась буква «е». Таким образом, в памяти надо было держать чуть ли не весь словарь. Вместо одной буквы «и» тоже было две, даже три, то есть «и» простое, как пишут теперь; кроме него, было «и» с точкой, как в немецком или французском языках, и ещё буква «ижица», похожая на перевёрнутую вверх ногами букву «л». Кроме буквы «ф», была ещё «фита». Произносилась она точно так же, как «ф», но в некоторых словах почему-то нужно было писать «фиту». И ещё в конце каждого слова, кончавшегося твёрдой согласной, нужно было писать твёрдый знак.
Со всеми этими грамматическими излишествами покончила только революция. Советская власть сразу отменила и букву «ять», и «и» с точкой, и «фиту», и «ижицу», и твёрдый знак в конце слов. Многие грамматические правила были упрощены. Изучение церковнославянского языка, так же как древнегреческого и латинского, было отменено. Закон Божий тоже был отменён. То есть упразднены были предметы, требовавшие не понимания, а одной лишь зубрёжки, и в этом было огромное облегчение. Правда, тому, кто уж очень разленился или слишком отстал, всё равно было трудно, но всё-таки, как говорится, жить было можно. Как вспомнишь, бывало, что теперь уже не нужно ломать голову, какую букву писать, «е» или «ять», так сразу на душе становилось легче.
