Некоторой части наших теперешних молодых людей мы как-то сумели внушить мысль, будто всё, что бы они ни сделали, они делают не для себя, а для общества. И вот такой молодой человек, чуть только пошевелит пальцем, уже кричит: «Это я сделал для общества!» Но если такой молодой человек не имеет ещё возможности приобрести личную (теперь почему-то стало принято говорить «личную», а не «собственную») автомашину, дачу, резиновую надувную лодку с мотором или ещё что-нибудь, он уже кричит, что общество ему чего-то недодаёт, что общество виновато в том, что у него чего-то нет. Ход его мыслей ясен. Если всё, что он делает, – это для общества, то и всё, что делает общество, – это для него. А как же иначе?
Нет спору – конечно, лучше делать работу, которая тебе по душе, и, пока имеется возможность выбора профессии, надо эту возможность использовать. Я подумал: идти на два года в землемерную школу, изучать то, что мне не нравится, потом работать землемером, которым мне быть не хочется, и всё из-за того, что у землемеров всяческие подъёмные и командировочные и землемером можно сделаться быстрее, чем химиком? Нет! Пусть путь, избранный мной, более труден и долог, я не стану из-за этого расставаться со своей мечтой. А мечта моя – поступить на химический факультет Политехнического института.
И я решил: до того как мне исполнится восемнадцать лет (а раньше восемнадцати я не мог поступить в институт), у меня есть три года; эти три года я буду учиться в вечерней рабочей школе. Днём буду работать где придётся, кем придётся и сколько придётся.
Только вот где найти работу? В то время ещё существовал такой пережиток капитализма, как безработица. Многие заводы и фабрики были разрушены войной. Восстановительный период лишь начинался.
Дом Кринёва стоял на вершине бугра, каковой, насколько я разбираюсь в геологии, являлся частью дюны, протянувшейся вдоль левого берега реки Ирпень, или, точнее сказать, поймы этой реки. Местами дюна подходила вплотную к реке, как, например, там, где были пляж, лодочная пристань и каменная дача бывшего владельца дрожжевой фабрики богача Чоколова. В других местах дюна отступала от реки на значительное расстояние, должно быть размываемая весенними паводками, затоплявшими пойму.
В тот геологический период, когда Кринёв построил свой дом, дюна, надо полагать, окончательно закрепилась на месте, о чём свидетельствовал травяной покров, ещё, правда, довольно редкий и состоявший в основном из зубровки, то есть сухой, жёсткой травы с такими резучими, зазубренными краями, что о неё вполне свободно можно было порезать ноги (если, конечно, бегать по ней босиком). Только в нижней части кринёвской усадьбы, где начинались пойменные луга, разрослась небольшая рощица, состоявшая из берёз, осин, ольх, верб и таких деревьев, которые в разных местах называются по-разному, здесь же они назывались лозой. Ну и трава в этой лесистой части была поразнообразнее, погуще и посочней.
Дюну, о которой идёт речь, разрезала как бы надвое железнодорожная линия, идущая, судя по табличкам с надписями на вагонах поездов, из Киева в города с какими-то птичьими названиями, например Тетерев, Коростень и ещё какая-то Бородянка, в которых я никогда в жизни не был.
При взгляде на дюну в том месте, где её пересекало железнодорожное полотно, нетрудно было убедиться, что строители изрядно её пораскопали и увезли немалую толику песка в то место, где он требовался для сооружения насыпи. Если стать на железнодорожное полотно в этом месте, то по одну сторону можно было увидеть песчаный обрыв, которым кончался бугор, и красовавшуюся на вершине этого бугра среди зелени кустов и деревьев импозантную двухэтажную чоколовскую дачу с островерхой красной чешуйчатой черепичной крышей и архитектурными излишествами в виде башенок, бельведерчиков, балкончиков и разного рода фестончиков. Если поглядеть с того же места в противоположную сторону, то можно было увидеть другой такой же песчаный обрыв, которым кончался бугор, увенчанный кринёвской дачей.
