Дарта Скрутул вошла с высоко поднятой головой, презрительно скривив толстые губы. Брякнулась в свое широченное кресло с высокой спинкой и, уловив затаенное любопытство домашних, произнесла с едкой усмешкой:
— Что же вы не смеетесь, прогоревшие баре? Смейтесь, хохочите, это же так весело!
Ульрих почтительно возразил:
— Что ты, мамочка, милая…
Хозяйка уставилась неподвижным взглядом на мужа; тот поспешно отвел глаза.
— Пойди в амбар, глянь на весы. За эту весну я потеряла восемь кило!
Скрутул молча пожал плечами — сказать он ничего не посмел.
Айна засмеялась не к месту:
— Ну, кое-что у тебя еще осталось, мамочка!
Ульрих тоже было заулыбался, но успел вовремя заметить, что у матери затрепетали ноздри, а в глазах мелькнул недобрый огонек, и поспешно перестроился, напустив на себя показное смирение:
— Что это мы, что мы? Разве сейчас время для шуток!
Это успокоило Дарту. Вместо того чтобы разораться, она лишь сердито сдвинула брови.
— Я запрещаю шутить, пока у нас держатся Советы. Вот когда вздернут последнего красного — тогда шутите себе сколько влезет… Ну, Том Скрутул, рассказывай! — Дарта повернула к мужу желтые злые глаза.
Не привыкший к речам, тот заворочался, завздыхал:
— С чего начать…
— Сделал, как я велела? Встретил Альфонса Кюзула?
— Встретил, хоть и нелегко оказалось. Труслив как заяц. Забрался в такие болота… Вот посмотри на мои сапоги!
— Не оговаривай зря! Господин Кюзул никакой тебе не заяц, а просто обязан беречь свою жизнь. Он ýльманисовский[13] лейтенант и к тому же твой будущий зять.
Скрутул хоть и скривился, словно уксуса глотнул, но возражать не стал. Ну ее, опять распыхтится!
— Само собой… Каждому жить охота.
— Чего мямлишь? — подгоняла его Дарта. — Выкладывай поскорей. Начни с самого главного.
Скрутул снова пожал плечами — они у него были подвижнее, чем язык.
— А что главное? Все главное.
— Вот, пожалуйста, он уже главное разучился отличать! Нет, видит бог, коммунисты не так уж неправы, когда издеваются над вашими усохшими мозгами!
Хозяина это задело за живое.
— Дарта! — с упреком вымолвил он. Хотел что-то добавить, убедительное и сильное, но, пожевав губами, лишь произнес еще раз: — Дарта! — И все.
Упреки на Скрутулиху не подействовали.
— Заруби у себя на носу, — пояснила она, четко разделяя слова. — Самым главным всегда было, есть и будет: когда же нас избавят от красных?
— Ну… Они… там, в лесу… Они ждут… На войну надеются… Должна вот-вот начаться…
— Ах, надеются! Ждут и надеются — скажи на милость!.. Этак можно донадеяться до того, что из камней почнут муку молоть.
Скрутул беспомощно развел руками: дескать, что я могу еще сказать?
— А почему они Лапиню до сих пор глотку не перегрызли — спросил?
— Как же… Только Кюзул удивляется: чего ты так взъелась на этого одноногого? Какой-то инвалидишка убогий…
— Пшел, пшел! Тебя только здесь не хватало! — Скрутулиха, заметив под столом кота, в сердцах пнула его тяжелым башмаком. Кот мяукнул недобрым голосом и выскочил, как мяч, в открытое окно. — Инвалидишка убогий! Да этот твой убогий — самый что ни на есть заядлый подстрекатель! Увидит кого — сразу давай подбивать: откроем да откроем кооперативное общество. А откроют, тогда пиши пропало: и наш локомобиль с молотилкой, и наша картофелекопалка — всем нашим машинам капут! А без машин кому мы нужны? Кого на наши поля заманишь? Придется самим потеть и мучиться, как последним батракам, как рабам ничтожнейшим: тут тебе и пшеница, и сенокос, и дрова, и навоз… И ведь предупреждали его, проклятого, грозили — все напрасно! — Разгневанная Скрутулиха потрясала кулаками. — Нет, смерть ему, красному, смерть!
— Кюзул говорит: «Лапиня к ногтю — вместо него другие придут, порасторопнее. Этот-то хоть на одной ноге…»
— Пока еще придут! Всё выгадаем годок.
— Верно, мамочка! — Айна, вспомнив про свой позор в школьном дворе, сердито пристукнула ножкой.
— Слышишь? — указала на нее мать. — Ребенку и тому понятно!
— Да обещал Кюзул, я же говорю… — Язык тяжело ворочался во рту Скрутула. — Обещал твердо, срок только дай. Чтобы этот листик[14] сорвать, надо к дереву незаметно подобраться. А то как бы собаки не взлаяли.
— Да у них и собак-то нет! — не удержался Ульрих. Отец холодно взглянул на сына.
— Глуп ты у меня… как башмак. Пьянчужка ты у меня… Пивоглот… Разве я о таких собаках? Я о двуногих. Даже сосунку было бы ясно.
Дарта вступилась за своего любимца:
— Чего с ребенком спор заводишь!
— Ребеночек! Семнадцать лет… Так вот, придется Айне им кое в чем помочь.
— Я могу! Я все могу!
Айна, подражая матери, гордо откинула голову. Скрутулу это пришлось по душе.
— Ты у меня славная! — Он окинул ее внимательным взглядом. — Эге, да тебе свободно можно дать все семнадцать, а то и восемнадцать. Что ж, у добрых родителей росла на добрых хлебах…
— У крынки со сметаной, — вставил ревнивый брат.
— А тебе кто мешал? — взялся за него отец. — Дружил бы со сметаной, вместо того чтобы пиво ведрами хлестать, был бы не слабее Курбада[15].
— Тихо! — прикрикнула Дарта. — По очереди! Выгрузи сначала один мешок, а уж потом принимайся за другой!