— Так пойди же, Том, исправь загородку для поросенка. Нет, постой: укрепим сначала свое сердце молитвой…
Дарта схватила со стола сборник хоралов. Однако хозяин, криво усмехнувшись, взял с подоконника шапку. За ним вслед шмыгнула и Айна.
Скрутулиху и это не выбило из колеи. Раскрыв книгу, она одной рукой толкнула Ульриха, другой указала на начало песни, и они завели:
— «О господи, ты наша крепость…»
Голоса звучали нескладно, но как им еще было звучать, если хозяйка так стремительно падала в весе, а война, которая должна была принести избавление от красных, все никак не начиналась!
За ужином Скрутулиха зоркими совиными глазами следила за каждым движением Мада. Холодея от злобы, она приметила, что парень не хватается за миску с супом, весь дрожа, как бывало прежде, а ест степенно, не торопясь. И — о преступление! — впервые он, остужая жидкое варево, даже подул в ложку, чего вообще никогда раньше не делал.
Поев, Мад всегда так старательно облизывал миску, что она начинала блестеть. А сегодня он спокойно положил посуду на стол, не обращая ни малейшего внимания на прилипшие к ее краям крупинки. Вот негодяй! Руки-то он сложил, как всегда во время благодарственной молитвы всевышнему, и губы тоже шевелятся, как всегда. Но черт его разберет, что он там бормочет!
И мнится, мнится растревоженной и обозленной Скрутулихе нечто совсем уж кощунственное: «Хозяйка скупа, хозяйка глупа! Убавь, боже, веку скупому человеку! Аминь!»
Так и подмывало с размаху треснуть наглого мальчишку по затылку! Но многоопытная хозяйка сдержалась. И не только сдержалась, но даже с печалью вытерла уголки глаз и, опустившись после молитвы на стул, поинтересовалась участливо:
— Ну как, Мад, не скучно одному в Шершенище? Что там новенького?
Парень пробормотал растерянно:
— В Шершенище? Лес как лес…
И снова захотелось ей влепить парню затрещину, чтобы свалился наземь. И снова победил разум.
— Ах, сынок, сынок, почему же ты скрываешь от нас правду? Нехорошо это, видит бог — нехорошо!
Мад втянул голову в плечи.
— Да, сынок, очень даже нехорошо… Разве не мы осветили твою головку светом божественной премудрости? Разве не мы скорбели вместе с тобой о погибших душах отца твоего безбожного и матери?.. И пусть нынче ты еще не выглядишь франтом, пусть! — Грудь Скрутулихи бурно вздымалась и опадала подобно мощным кузнечным мехам; так душила ее ненависть, которой никак нельзя было дать выхода. — Как говорит господь? «Кто победит свою гордыню и сам себя унизит, тот возвышен мною будет!» Понимаешь? Возвышен будет самим господом богом! А когда ты греховную ношу свою уничтожишь, мы и галстучек тебе купим, и ботиночки со шнурками. Нашей дитятей станешь. Да что это я! Ты и теперь для нас дороже тех двоих лоботрясов. Так и отвечай всем, кто спросит: «Дитятко я любимое дяди и тети Скрутулов».
Парень удивился: до сих пор ему втолковывали другое.
— А разве не Христово я дитя?
Старая змея поглубже втянула жало, вздохнула притворно:
— Так было до сего недоброго дня. А теперь… Не знаю, не знаю! Не отвратит ли Христос от тебя свой светлый лик? Ибо ты утаил от глаз его и от наших тоже идолов вавилонских.
Мад побледнел… А Скрутулиха продолжала неторопливо и торжественно, как священник с амвона:
— Вошла я сегодня в садик… Изредка, когда утомятся мои старые кости от непосильной работы, я разрешаю себе прилечь на миг в садике под сиренью. Но сегодня у меня и в мыслях не было отдыхать. Где там! Варила сыр, готовила творог, кошки все время вертятся под ногами. Только успевай, смотри в оба, как бы не набросились на кулек с творогом. Но что это со мной такое? Словно толкает меня неведомая сила, гонит и гонит на улицу. Бросаю сыр, оставляю творог, забываю о всяких там кошках. Словно нет мне теперь никакого дела до мирских забот. Пусть кошки в клочья рвут куль с творогом, пусть лезут в горшок с салом, что мне до того!.. И вот вхожу я, значит, в садик, сажусь под сирень сама не своя. Глаза хлоп — и закрылись. Вроде сплю, вроде не сплю, а идет ко мне создание невиданно прекрасное со сверкающим клинком, наподобие как у кавалерийских офицеров.
«Здравствуй, мамаша Скрутул. Я есмь архангел Гавриил».
Язык у меня сразу отнялся, словно я его откусила.
«Скажи-ка, мамаша Скрутул, где сын твой Мад?»
Я лепечу еле слышно:
«Мой сын в лесу… Такой славный мальчишечка!»
А Гавриил как закричит, да так громко — вся земля ходуном заходила:
«Лжешь ты, мамаша Скрутул! Грехи тяжкие пали на голову сына твоего!»
У меня дыхание сперло.
«Смилуйся! Он у нас такой верный хлопчик. Даже молочка втайне ни разу не отведал!»
А Гавриил как взмахнет клинком — у меня в ушах сразу громы загрохотали.
«Молодые гаденыши, противные богу, сбивают ныне с пути господнего сына твоего, неверного Мада…»
В таком духе Скрутулиха проговорила еще минут десять, пока, наконец, Мад совсем не обессилел от ужасного сознания своей непростительной вины…