Айна выглядела гораздо старше своих пятнадцати лет и, зная это, нарочно вертелась на виду у взрослых парней. На толстых белых, словно фарфоровых, щеках от возбуждения горел ярко-красный румянец, она с нетерпением ждала, когда же ее пригласят танцевать.
Инта подошла к старой учительнице: может быть, опять начать игры? Но та тихо ответила:
— Пусть теперь повеселятся те, кто повзрослей.
Девочка вышла на школьный двор. Какие тут запахи, какой легкий воздух! Сирень, правда, уже отцветает, зато входят в силу ароматные маттиолы и резеда.
— Инта, споем! — На руках у нее повисли две смеющиеся проказницы из младших классов. — Ну, ту, знаешь!
Петь Инту не нужно упрашивать. Она откашлялась с деланной важностью, и три голоса завели:
Утром, с восходом солнца, мать, как заведено в семье Думбрисов, захлопала в ладоши:
— Ну-ка, ребята, вставать, вставать!
Ее услышал только Нолд, который обычно спал прямо на земле, ниже уровня пола, как шутили домашние. Инта же забиралась повыше: на сеновал, под крышу, а когда подходила осень, все чаще зарывалась в солому.
Нолд охотнее всего отправился бы в ночное — как интересно с лошадьми в поле под темным небом! Но у Думбрисов такая лошаденка — куда на ней поскачешь. Вот Нолд со своим тюфячком и устраивался где-нибудь на воздухе: то под дровяным навесом, то у западной стены дома, чтобы солнце на заре не мешало спать, то забирался под ягодный куст.
Когда проходит беззаботное детство и становишься семиклассницей, то есть вполне сознательным человеком, то это вовсе не означает, что ты должна вскочить пружиной, едва услышав, как тебе спозаранку кричат: «Вставай!» А как просыпается брат: трудно ли, легко ли? — этого Инта не знала, но факт оставался фактом: на ногах он всегда был первым. Может быть, потому, что спал в более доступных для матери местах? Бежал к сеновалу и гудел, сложив руки трубой:
— У-у-у! Проспишь все на свете! Скидывай шубенку!
И ведь Инта открывала глаза при первом же зове матери. Однако отяжелевшие веки слипались снова; в голове копошились, поблескивали, не желая уходить, обрывки сновидений — какие-то точечки, звездочки, жучки, травинки…
А Нолд орал во весь голос:
— Слушай мою команду! Рота, пли! Вперед! В штыки!
Как-то Инта попросила:
— Не кричи, лучше ущипни! Взберись на сеновал и ущипни меня, я не рассержусь. Только не очень сильно.
— Лезть еще! Вдруг упаду с лестницы?..
Тогда девочка вот что придумала. Вбила прямо над головой гвоздик и повесила на него кружку с водой. Потянешь за веревочку, и как обдаст тебя холодной водой! Тоже приятного мало. Зато теперь Нолд удивленно пялил на нее глаза: скажи пожалуйста, какой шустрой стала сестренка! Не успеешь набрать воздуху, чтобы крикнуть погромче, как сверху несется веселое и бодрое: «А я уже встала. Шагай себе мимо!» Не иначе как днем ухитряется каким-то образом поспать!
Что зря говорить, ведь и у самого Нолда так и слипались глаза. Он бы сам сейчас с великой радостью прилег — да хоть на вязанку хвороста! — и с легким сердцем дал бы вдоволь поспать всему миру: и отцам, и матерям, и свободным теперь от школы ребятам.
Но время для такой привольной жизни еще не наступило. Пока что всех одулейских ребят, от мала до велика, безо времени будили, трясли, стаскивали с постелей: «Быстрей! Быстрей на ноги!»
Вот Айна Скрутул — та совсем другое дело! В этот злосчастный для всех прочих ее сверстников ранний час она беззаботно досматривала ночные сны.
Пастушечьи обязанности распределены так: свинячьим и овечьим войском командует Нолд, коровы находятся под началом Инты. Так было и в прошлом году, и в позапрошлом, а вот этой весной неожиданно вспыхнула настоящая междоусобица. Мелкие стычки начались уже в мае, когда, вернувшись из школы, ребята до захода солнца подменяли седых пастухов — дедушку и бабушку.
Зачинщицей была Инта. Однажды она натравила черного песика Морица на свиней, и те рассыпались по полю, засеянному викой[3]. Нолд в долгу не остался: на следующий день он стал так громко хлопать бичом, что подопечные Инты в панике бежали и очутились в запретных местах.
Перед экзаменами в школе ребятам следовало бы отдохнуть. Но жизнь в Одулее была такой нелегкой, что отцы и матери решили: самый лучший отдых для ребят — пасти скот. И тут Инта совершила тактическую ошибку, необдуманно задев самолюбие и без того недовольного Нолда:
— Эй, поросячий начальник, у тебя уже получается пряжа из щетины?
Под вечер она снова легкомысленно поднесла горящую спичку к бочке с порохом:
— Ох и житуха у него в чистом поле! Грейся себе на солнышке, бодайся с ягнятами…
— Ах вот как! Хорошо же!
Утром девочка удивленно терла глаза: в коровьем загоне пусто, даже ее гибкий ивовый прут исчез.
— Мам, где же скот?
— Наверное, Нолд в лес погнал.
— Как же ты ему позволила? — разволновалась Инта. — Вдруг заблудится да и пропадет… А то еще волк!