Но к обеду паренек, целый и невредимый, явился домой со всей своей новой командой. Гордый, нос задирает до небес. Зверье в лесу? Да, подтвердил он небрежно, какая-то тварь задала от него тягу. Вот, он принес клок шерсти…
Тварь оказалась не львом, не тигром и даже не волком. Дедушка только глянул и сразу определил: прошлогодняя шерсть серны.
— Как некрасиво! — возмущалась сестра. — Взять и угнать чужое стадо. Да это все равно что отнять кусок хлеба!
— Да ну? — от души веселился Нолд. — Совсем наоборот, вместо одного ломтя ты получила теперь целых два. Ох и весело будет поросятам — научишь их петь! И про овец смотри не забудь!
После обеда быстроногая Инта — за прут и к загону. А утром, пока она управлялась с постолами[4], парнишка опять погнал ее коров в лес — не бежать же вслед за ним, только людей насмешишь.
Вечером Инта первой вступила в мирные переговоры:
— Оставь в покое моих коров. Ты же знаешь, как я люблю лес!
— Я тоже.
— Но послушай… В открытом поле так удобно, все овцы как на ладони. Возись себе с пилочкой, со стамеской…
— Или вяжи, — отвечал Нолд ей в лад. — На спицах или крючком.
Инта пообещала необдуманно:
— Хочешь, я каждый день буду носить тебе ягоды?
Нолд лишь усмехнулся:
— Поспеют — сами мне в рот полетят.
Казалось, не видать Инте до заморозков милого Шершенища — так называли одулейцы огромный лес с болотами и ручьями; иным летом в глухой чаще воздух и в самом деле гудел от обилия шершней. А ведь утренние часы в Шершенище такие приятные: тихие, торжественные…
Нажаловаться маме? Глупо! Она и сама бы на мамином месте отрезала: «Разберитесь-ка в этих пустяках без меня!»
Еще в прошлом году мать наверняка стала бы разбираться. Коровы — это самое ценное в крестьянском хозяйстве; кому их доверить — далеко не пустячное дело. Но теперь, когда брат и сестра подросли настолько, что вскоре их возьмут на трудные полевые работы, теперь уж неважно, кто из двоих заиграет в лесу на пастушьей свирели. Больше того, как бы еще мама не сказала так, если дело дойдет до разбирательства: «Лучше уж пусть Нолд бродит по лесам и болотам. Все-таки мужчина!»
Инта ни на минуту не допускала, что Нолду ни с того ни с сего так уж полюбилось Шершенище. Но ведь братец известно какой: упрется как бык, и тогда доказывай ему, что роза пахнет слаще, чем репейник.
Скрестив руки на груди, девочка грустно улыбнулась:
— Представляю, как будет ржать Айна Скрутул: «Что, разжаловали в свинячьи няньки?»
Верьте не верьте: помогло! Не стал Нолд давать повод богатейке лишний раз посмеяться над сестрой. Надув губы, выдавил нехотя:
— Что ж, забирай свое рогатое племя, не жалко… Все вы привереды — что телушка, что пастушка!
Выгоняя коров, Инта торжествовала: «Привет тебе, Шершенище, привет, старый великан!» Лес действительно раскинулся широко: если бы на одной его опушке завыл заблудившийся волчонок, волчица на другой стороне леса ничего бы не услышала. А еще был однажды такой случай: на усадьбе Думбрисов дождь лил как из ведра, а на пастушку в Шершенище не упало ни капли.
Вот это лес так лес! Настоящая пуща! Трудно даже представить себе, что до Советской власти Думбрисы никак не могли в него попасть: от леса их отделяла полоса чужой земли.
Дедушка Инты со стороны отца был царским солдатом, участвовал в русско-турецкой войне; позже ему, как и другим ветеранам, нарезали девять пурвиет[5] земли, по нынешним мерам — три гектара. Это было в конце прошлого века, и тогда же на крошечных солдатских участках выросли утлые строения, больше похожие на грибы, чем на человеческое жилье. Такой же гриб появился и на том месте, где теперь стоит их дом. Бабушка до сих пор еще вспоминает, как здесь все выглядело:
— Кругом грибная мелочь — лисички, маслята. Боровика — ни единого.
Со временем бывших солдат стали теснить крупные хозяева. На Думбрисов с юга и запада наседал Скрутул, с востока — Бúгустан. А с севера надвигался Бéтель, вроде бы свой брат — отставник, но изворотливый и жадный, как акула; он уже успел проглотить участки двух своих соседей.
Наиболее алчные взоры на солдатский участок № 51— так в старое время назывался хуторок Думбрисов — устремлял Сúманис Скрутул, а после его смерти — сын Том, отец Айны. Как Думбрисы уцелели на своем маленьком островке, как их не сожрали богатеи, про то знали лишь солнышко, покойный дедушка (с Думбрисами жил теперь отец мамы) и бабушка. Но солнце не занимают людские судьбы, оно знай себе светит да светит. С бабушкой тоже как следует не поговорить. Во-первых, она стала туга на ухо, а во-вторых… Инта сама слышала, как отец однажды вздохнул печально:
— Неладно с нашей бабушкой… Впадает, бедная, в детство.