Во всей Корде не находилось ни одного уважающего себя сорвиголовы, чья юность обошлась бы без рискованной вылазки к стенам башни и окружающим ее развалинам, раскинувшимся в самом сердце пустыря. Шумные компании решительных, изрядно «разогревшихся» для храбрости смельчаков, жаждали от опасного похода трех неизменных благ. Во-первых, пробудить крепко дремлющие или усилить уже проявившиеся способности к магии. Во-вторых, получить бесспорное признание их выдающегося бесстрашия. И, в-третьих, примкнуть к негласному братству действительно побывавших на восточном пустыре и видевших все собственными глазами. Большинству непосвященных последний довод мог показаться на редкость сомнительным, но только не въедливым кордцам, привыкшим докапываться до истины, как бы глубоко та не залегала и сколько бы лопат закаменевшей земли не пришлось откинуть.
Далеко не все искатели острых ощущений возвращались обратно лишь с дрожью в коленях и напрочь выветрившимся хмелем. Одним, в дар от одинокой покосившейся башни, доставалась нескончаемая череда бессонных ночей, скрашенных причудливыми кошмарами. Другим — длительная немота. И совсем редким счастливцам перепадала печальная возможность поселиться на пустыре уже через каких-то жалких пять или шесть лет.
Призрачная награда, совершенно необъяснимая притягательность страшного места и высокая цена за неудачу — вот тот неотъемлемый ореол, без которого не представляется знаменитый восточный пустырь безумия.
Помимо добровольных «паломников», у развалин встречались еще и вынужденные постояльцы, число которых с каждым годом неотвратимо росло. «Сгоревшие» прядильщики и прядильщицы со всего королевства стекались к стенам, чудом уцелевшей башни, вне зависимости от того, как далеко им удавалось сбежать, прежде чем Хозяйка Свечей решала окончательно затушить в них слабый, угасающий огонек магии. Распрощавшись с непосильным даром, несчастные начинали слышать грустную песнь башни. Для каждого она звучала по-своему, а вот откликались на нее у всех одни и те же изорванные душевные струны — те самые, искавшие у источника манящей музыки скорого отдыха и долгожданного покоя. Мало кто из услышавших дивный голос и сопровождавшие его звуки флейты, мог долго сопротивляться и в результате отстоять себя… Зачастую избранники восточного пустыря не выдерживали и сдавались. Они, как дикие звери, рвали оковы, выбирались из запертых домов, бежали, шли и даже ползли, чтобы в конце пути найти лишь вязкое, утягивающее на дно сумасшествие и тихую одинокую смерть.
На фоне столь прискорбного финала, потеря дара, и правда, становилась не такой уж большой проблемой, а потому башню и ее разноголосую песнь вряд ли можно было уличить во лжи или вероломстве. Другой вопрос — нравился ли ее жертвам покой, доставшийся такой ценой? Ушедшие вслед за безумием, не жаловались и не давали ответов. Они просто не возвращались, оставаясь верными своему новому дому до последнего вздоха.
Но не о том размышляла переодетая северной прядильщицей стекольщица, сидя на почерневшей от копоти стене древней разрушенной часовни. Все ее мысли занимал видневшийся вдали главный храм, подсвеченный ровным вечным огнем центральной кордской свечи. По нехитрым расчётам, в это время ему уже давно следовало погрузить во мрак и горестное уныние, приличествующее закономерному результату удачного выстрела Ригби. Но именно этого, судя по всему, так и не последовало…
— Ради всех святых и покровителей, потухни уже наконец! — в который раз взмолилась Тера, бездумно барабаня узловатым посохом по шатким, криво торчащим из высокой стены камням. Высшие силы, как и прежде, не снизошли, проявив к ее нетерпеливому требованию стойкую, удивительно слаженную глухоту. Иного Тера от них не ждала, а надоедала однообразной просьбой лишь из упрямства и желания отогнать привычным звуком собственного голоса, все возрастающую тревогу.
Оторвавшись через некоторое время от созерцания далекого храма, Тера устало обернулась и вновь окинула мрачную башню оценивающим, враждебным взглядом. Лезть туда, зная, что Верховная все еще контролирует свое ручное, злобно настроенное на стекольщиков живое дерево, совершенно не хотелось. Но кого, при таком скверном раскладе, могли заботить ее желания?
Как и в недавнем случае с набитым золотом кошелем, оставалось ждать внезапного озарения и возлагать все имеющиеся надежды лишь на безотказную врожденную смекалку. О дурацком исходном плане следовало забыть, причем еще в самом начале. Кривобокое лоскутное одеяло, сшитое бесспорно гениальными, но непримиримыми в суждениях о стиле кроя портными, смотрелось кое-как и совсем не грело. Каждый тянул на себя, в тайне надеясь переиграть спорные моменты уже на месте. У нее отчасти получилось, но что у остальных?
