Тихо напевая мелодичную песню, Таяна поливала себя из ковша. В янтарном отблеске свечи её кожа тускло светилась, переливаясь нежным атласом. Светлые волосы мягким каскадом спускались до бёдер, и девушка, откинув голову назад, наслаждалась тёплыми живительными струями. Вода тонкими хрустальными ручейками стекала по шее, скользила по нежным плечам, струилась по небольшой высокой груди, ласкала плоский живот и упругие бёдра и, сбегая по стройным ногам, исчезала, просачиваясь сквозь щели в тёмном деревянном полу. Девушка выглядела воплощением чистоты и красоты. Точёная фигурка отчётливо вырисовывалась в полумраке жаркой избы и казалась высеченной из дорого мрамора. Словно забытая богиня любви Лада явилась перед княжичем. У мужчины просто перехватило дыхание – настолько увиденное его заворожило. Отдельные капельки, задержавшись на хрупком теле, сверкали дорогими самоцветами и безумно манили прикоснуться к ним губами, обещая напоить восхитительной свежестью. С трудом сглотнув душивший горло ком, Евсей заставил себя отвести глаза, но тут дверь скрипнула, и девушка, вздрогнув, прикрылась руками.
– Кто тут? – воскликнула она.
Смутившись того, что пусть и невольно, но он подсматривал, Левашов воровато метнулся в темноту, а в дверь парилки, спасая княжича от постыдного разоблачения, просунулась здоровая пёсья морда.
– А это ты, Громушка, – облегчённо выдохнула Таяна. – Подожди, скоро выйду. Я тебе хлебушка припасла.
Пёс нетерпеливо тявкнул и с любопытством взглянул на хозяина. Евсей шикнул на собаку и так же тихо выскользнул за дверь.
Опустившись на лавку рядом с баней, княжич насторожено покосился в сторону светящегося окна и задумался. Несмотря на свежий воздух, он никак не мог отдышаться, словно до этого более часа орудовал тяжёлым топором. В груди полыхал пожар, заливая лихорадочным жаром лицо, в висках настойчиво стучало, сердце продолжало греметь набатом, а перед глазами стояла Она. «Черт, вот ведь угораздило», – с досадой почесал затылок Евсей и, чуть собравшись с мыслями, поспешил вернуться обратно на сеновал. Зарывшись в пахучую траву, Левашов попытался уснуть, но девушка видением мучала воображение. «Какого лешего она нам голову морочит? – злясь на себя, ворочался княжич, но тут же сам нашёл ответ: – Да, девчонке одной на дороге небезопасно, поэтому, видать, и переоделась мальчишкой. И как мне теперь быть? Делать вид, что ничего не знаю?» – размышлял он и, рассудив, раз девушка не желает открываться, наверное, и ему будет разумнее, сохраняя её тайну, пока молчать. Наконец осторожное шуршание сообщило о возвращении «парня», и Евсей притворился спящим.
Забравшись на сеновал, Таяна пристроилась рядом с княжичем. Некоторое время она разглядывала мужчину, затем осторожно убрала с его щеки травинку, вздохнула и, повернувшись спиной, затихла.
Евсей не смел пошевелиться и, слушая гулкие удары своего сердца, боялся, как бы оно не выдало его. Ровное дыхание девушки возвестило, что она уснула, но Левашову теперь было не до сна. Чувствуя рядом тепло девичьего тела, мужчина подавлял в себе желание её обнять. Окончательно разозлившись на себя, Евсей отодвинулся подальше и, стараясь не думать о «Трофимке», начал мысленно считать звёзды, пока, наконец, сон не сморил и его.
Утро выдалось солнечным и настолько тихим, что даже былинка не дрожала на ветру, а, трепетно замерев, переливалась хрустальными капельками росы. Безмятежное умиротворение нарушали лишь местные петухи, сотрясающие воздух задорным кукареканьем, да коровы в хлеву, требуя выпустить их на вольные луга, оглашали округу призывным мычанием.
Пробудившись, Евсей потянулся и, тут же вспомнив о девушке, огляделся. Таяна стояла во дворе рядом с Ерёмой, и парочка опять горячо спорила. Наблюдая за юнцами, Левашов вспомнил недавний разговор о любви и подумал: «Не на Ерёму ли запала девчонка? А что, может поженить их?» – шутливо хмыкнул княжич, но неожиданно внутри пробежал неприятный холодок, очень похожий на ревность.
Отогнав бредовые чувства, Евсей проворно спрыгнул на землю, подошёл к кадушке с дождевой водой и, расплёскивая прохладные брызги, умылся. Отведав парного молока и свежеиспечённого хлеба, дружинники поблагодарили жителей за гостеприимство и вновь пустились в путь.
Возглавляя отряд, Левашов не мог видеть Таяну: девушка ехала сзади, но голову княжича не покидала ночная картина. Мысли о «незнакомке», не отпуская, будоражили кровь, и Евсей злился. «Чёрт побери, будто ты голых баб не видел?» – стараясь избавится от назойливого видения, ругал себя он, но это не помогало, и как только путники останавливались передохнуть, его глаза неизменно разыскивали среди дружинников оборванного «мальчишку». Наблюдая за псевдопарнем, Левашов недоумевал: «Мы что, все ослепли? Как можно было не увидеть, что это девка?»
