– Нашло… – словно эхо повторила она, и по её щекам покатились слёзы.
Мужчина молчал, грудь терзала вина и ещё что-то жгучее, чему он не мог дать объяснения. Судорожно закусив губу, Таяна некоторое время смотрела на него, а в её глазах читалось такое отчаянье и разочарование, что Левашову сделалось совсем плохо. Неожиданно подхватив одежду, она вскочила и бросилась в лес.
– Прощай! – рыдая, воскликнула Таяна и исчезла в зарослях.
– Постой! – собираясь остановить её, вскочил Евсей, но сделав пару шагов, замер.
«Что ты ей скажешь? – спросил голос внутри. – Что виноват? И это должно её успокоить?» Левашов тяжело выдохнул и, в отчаянье мотанув головой, зарычал, злясь сам на себя. Немного постояв, он быстро оделся и побрёл в сторону городища. В груди, мучая и терзая, копошился ворох чего-то грязного и ядовитого. Подбираясь к горлу, эта гадость мешала дышать и застилала глаза едким туманом.
«Как ты мог? – казнило его сердце. – Ты же знал, что она невинна! Как ты мог?! О чём ты думал, когда пошёл за ней? Что на тебя нашло?» – гневно вопрошало оно, и Евсей вновь и вновь вспоминал сначала безумно счастливые, а затем безмерно несчастные глаза Таяны.
Вернувшись в усадьбу, Левашов в дом не пошёл, а забравшись на недавно привезённый стог сена, улёгся на него и задумчиво уставился в небо. Да, колдовство ночи Купалы заворожило его. Ну как не поддастся чарам праздника торжества любви и жизни? Когда запах трав пьянит, когда отблеск костров превращает девушек в сказочных нимф, а струи воды обнажают их первозданную чистоту? А Таяна была самой прекрасной из них, вспоминал Евсей. Разве можно было устоять перед очарованием её улыбки, светом неземных глаз и красотой юного тела?
Звёзды, сияя в вышине, беспечно подмигивали человеку, и на память княжичу пришло, как давно он нашёл в лесу маленькую перепуганную девочку. Тогда он сказал, что никогда не обидит её. И вот обидел… «Да ещё как, – вновь с упреком вздохнул Евсей. – Она так доверчиво отдалась тебе… А как искренне призналась в любви…» Тут Левашову вспомнились горькие слёзы Таяны, когда он прощался с ней перед свадьбой с Натальей. Но тогда она была ребёнком, и он надеялся, что девчонка забудет его. «Выходит, не забыла… Неужели она любила меня всё это время?» – пронзило догадкой сердце, и мужчина зажмурился, ему, словно волку, захотелось завыть на Луну, лишь бы вытравить из груди терзающую жуткую боль и вину.
Неожиданно он понял, что ранее не испытывал ничего похожего. Первая женщина, Ирина, увлекала его, но теперь Левашов понимал: она его не любила, а лишь позволяла любить себя. С женой тоже было по-другому. Да, Евсей испытывал к Наталье уважение, иногда жалость, но не захватывала она его никогда так, чтобы он терял голову. Да и она, похоже, относилась к нему так же. Не горела Наталья жарким костром, а тускло тлела, но не грела. Ей сказали, что он её супруг, и она должна почитать его, вот девушка, воспитанная в строгости и не имея выбора, как могла и любила его. Но не питала она к мужу страсти. Это было долгом, обязанностью.
«А что с Боженой? – задумался княжич. – Любит ли она меня?» Он сильно сомневался в чувствах полячки. Зовом здорового тела, не более, Левашов мог бы назвать свои отношения с панной. Да, она была умелой любовницей, но Евсей никогда не испытывал с ней того ощущения полёта, какое овладело им сегодня от одного прикосновения неопытной девушки. От её робкой нежности его словно сшибло с ног. Чувствуя желание Таяны, он буквально задыхался, а её неумелые ласки лишали его рассудка, парализовали волю, заставляли забыть о долге. Не мог Евсей противиться стихии, бушующей внутри него.
Княжич коснулся груди, нащупал оберег и, разглядывая его, подумал: «Странный и дорогой… Вот ведь… Единственно ценное, что было у неё, и то отдала. А ты?» – продолжал терзать себя Левашов. Он снова тяжело вздохнул: – «Таяна… – простонало его сердце. – И что мне теперь делать? – спросил Евсей у молчаливого неба. – Как загладить вину? Что сказать ей? Как забыть?»
«Забыть?! Разве я смогу её забыть? – садануло сердце, и, понимая его правоту, княжич нахмурился.
Так, взирая на звёзды, Евсей продолжал вспоминать Таяну, пока сон незаметно его не сморил.
Ветер свежим дыханьем коснулся лица Левашова, осторожно тронул упавшую на широкий лоб прядь и, забравшись за шиворот, пощекотал шею. Где-то рядом требовательно прокричал петух, а чуть дальше ответил другой, вступив с соседом в горластую перепалку. Негромкие голоса челяди доносились из открытых дверей и окон, и Евсей потянулся и открыл глаза.
Утреннее слепящее солнце поднимало настроение, и княжич даже улыбнулся, но тут же вспомнив минувшую ночь, нахмурился. Сердце вновь кольнула вина, правда уже не столь болезненно, как накануне, а томительно тоскливо. Евсею безумно захотелось увидеть Таяну, но он так и не придумал, что ему сказать в своё оправдание, а потому он решил сначала привести мысли в порядок, а уж потом поговорить с девушкой.
Левашов зашёл на кухню. У печи суетилась дородная повариха. Завидев хозяина, она растерянно залепетала:
