– Уж больно руки у тебя холодные, – отстранив от себя нахалку, поморщился княжич.
– Так это только поначалу, – томно вздохнула она. – А как обнимешь, так сразу потеплею. Согрей меня, сокол ясный. Истомилась я без ласки человечьей, – вновь прижалась девица к плечу Левашова.
– Извини, не могу, – не зная, как отвязаться от нечисти, нахмурился он.
– Устала я на глубине одна-одинёшенька жить… Извелась душа между мирами скитаться, на волю просится, успокоения жаждет. Приголубь ты меня, – тоскливо взмолилась русалка.
– Так что ж тебе мешает успокоение получить?
– Так обида жгучая изводит… Изнутри жжёт, искупления требует.
– Что за обида?
– Так был у меня суженный. Любила я его больше жизни. А он, как ты… Посмеялся только… Вот и не могу успокоения найти. Любви сердечко просит.
– Так знаешь же, не люблю я тебя.
– А любить и не обязательно, – ворковала нечисть. – Ты согрей меня только. Как сороковой парень меня обогреет, так сразу водяной царь и отпустит меня. Душа человеческая высвободится из русалочьего облика и устремится на небеса. Чего тебе стоит, Евсеюшка? – нашёптывала она, и княжич чувствовал, словно сетями опутывают его слова водной девы, словно морок густой голову заполоняет. – Таянку свою ты ведь тоже не любил, – вдруг проронила она, и, услышав родное имя, Левашов неожиданно избавился от наваждения и встряхнулся.
Уверенно взглянув в глаза русалки, княжич спросил:
– Так сколько парней тебе до сорока не хватает?
– Так ты сороковой и будешь, – прожурчала она.
– Прости, красавица, у меня на земле ещё дел немеряно осталось.
– Ну что ж, не хочешь по-хорошему, так я и по-плохому могу, – вдруг изменилась в лице русалка. – Всё равно моим станешь! Не отпущу, – хищно оскалилась она и, поднявшись на ноги, приказала. – Пойдём!
Княжич не пошевелился. Водяная дева снисходительно улыбнулась и запела:
Иди ко мне мой милый, согрей на глубине,
Лишь губ моих коснёшься – забудешь о земле.
Неожиданно для себя Евсей поднялся. С недоумением взглянув на свои ноги, он почувствовал тревогу. Русалка торжествующе сверкнула глазами и медленно попятилась к реке. Голос водяной ведьмы дрожал в воздухе хрустальным перезвоном и, обволакивая сладкой истомой, лишал воли. Звуки песни туманом струились над рекой, а она продолжала чарующе завлекать лукавыми обещаниями.
Мой мир прекрасен! В нем светло и чудно48,
И бездна манит мириадом звёзд.
В моих глазах лишь отголоски пламя
Твоих фантазий, вымысла и грез.
Пойдем со мной тропой, волной умытой,
К кораллам дивным, тайнам, жемчугам,
Пойдем за мной… И сказочным блаженством
Любовь нас околдует на века.
Не в силах совладать с собой, Левашов последовал за колдуньей. Девица зашла в воду и, погружаясь всё глубже, призывно манила. Евсей подходил к реке всё ближе.
– Вот так, не бойся, милый, шагни ещё шажок, – вязкой патокой обволакивали слова русалки, и Евсей ступил в воду.
Губы нечисти насмешливо растянулись, блеснув мелкими белоснежными зубками. Но, несмотря на то, что она продолжала отступать, княжич неожиданно замер. Русалка нахмурилась.
– Иди ко мне! – приказала она, но Евсей стоял, как вкопанный. Левашов сам не понимал, что с ним. Ноги стремились вперёд, но будто пудовые гири повисли на них и, придавив к земле, не позволяли сделать ни шага. Гневно оскалившись, девица поспешила к жертве.
– Пойдём! – недобро прищурившись, зашипела она, но Евсей не сдвинулся с места. – Ну, хорошо! – угрожающе улыбнулась колдунья и, снова запев, протянула руку.
Предчувствуя беду, Левашов зачаровано следил за белоснежной ладонью. Казалось, рука речной девы испускает слабый голубоватый свет, и чем ближе она становилась, тем сильнее его пронизывало мертвецким холодом. Сердце княжича судорожно билось, но он так и не мог пошевелиться. Глаза русалки зловеще блеснули, и она прикоснулась к человеку. Но стоило девице дотронуться до груди Левашова, как, пронзительно взвизгнув, она отпрянула. Моментально прекратив петь, водяная ведьма в недоумении уставилась на свою пылающую алым огнём ладошку. Желая загасить жар, она поспешно опустила руку в воду. Раздалось сердитое шипение, и облачко белого пара, всколыхнувшись над гладью реки, взметнулось ввысь и грациозно растаяло в воздухе. От прикосновения нечисти грудь Евсея тоже обожгло, но он не чувствовал боли, то было блаженное тепло.
Русалка отступила глубже в воду и, склонив голову, насторожено уставилась на княжича.
– Чего у тебя там? – спросила она, и Евсей, сам не понимая, что могло обжечь и его, и колдунью, растеряно взглянул на свою грудь. Запустив руку за пазуху, Левашов извлёк дар Таяны.
Увидев оберег, русалка зло скривилась:
– Таянка подарила, – догадалась она. – А я-то думаю, чего это на тебя мои заклятия не действуют?! – фыркнула нечисть, но неожиданно широко открыла глаза. – Так как же она любит тебя! Ты обманул её, обидел жестоко, сердце разбил, а она продолжает тебя оберегать? А любовь её настолько сильна, что защищает от чар колдовских?! – изумилась речная дева, и из её глаз покатились слёзы.
