– Раз вы ту статью прочитали, то знаете, что леди Клементина не в себе была после родов. Меня здесь ещё не было, я и не знала про те времена, но потом… – миссис Пайк остановилась, словно сомневаясь, стоит рассказывать или нет, а потом сказала: – Ну, ей уже от моих слов хуже не будет! В большом доме ведь как: одно услышишь, другое… И мисс Фенвик, горничная хозяйки, как-то проболталась… Миссис Хендерсон готовила рождественский ужин, только вот не помню, в каком году все произошло. В конце сороковых у нас и продуктов таких не было, в начале пятидесятых тоже. Может, в пятьдесят пятом… Да и не важно это. В общем, миссис Хендерсон готовила на Рождество пирог, а мисс Фенвик страсть как любила минсмит[7]. И так получилось, что начинки этой много сделали. Лишнюю в баночки закатали, но и мисс Фенвик оставили полакомиться. А она уж старенькая, много ли ей надо, захмелела немного. Миссис Хендерсон, когда минсмит делает, бренди не жалеет. Фенвик начала вспоминать про то, как они Рождество праздновали в войну, на севере, значит, когда жили. И про детство, про леди Ситон, про свадьбу, про ребёночка… А потом Фенвик и говорит, что все боялись, что после родов леди Клементина немного головой повредилась. Чудила очень… Когда она приехала с ребёнком, наделали фотографий, на крестины тоже, а через несколько недель она взяла и все в камин покидала. Тогда отопления не было, только каминами и грелись. И ребёнком отказалась заниматься, а сама всё писала какую-то книгу. Вы молодая, не знаете, но иногда с женщинами такое случается. Ребёнка видеть не хотят. Иногда даже убить пытаются! Кажется, им, к примеру, что это не ребёнок, а чудовище какое-то, или что в него дьявол вселился. У леди Клементины такого, слава богу, не было. Но малыш-то недоношенный был, больной, страшненький, говорят… Она, поди, о розовом ангелочке мечтала, а тут такое! Никак смириться не могла! А он всё кричал не переставая, и днём и ночью. Вот с ней что-то и сделалось… Я сюда пришла, когда они из Ланкашира вернулись после войны, она уже в порядке была. Детей любила. Но всё равно никогда почти не фотографировалась, сколько я её знала. И фотографий в доме не стояло, ни одной. Она все убрала. То, что сейчас есть, это уже сэр Дэвид поставил. И мать, и отца, и деда с бабкой… И вот я тогда подумала, что это она фотографии-то жжёт? Не началось ли опять то самое? Перепугалась, Фенвик рассказала. А потом и думать об этом стало нечего… – печально заключила миссис Пайк.
Айрис и без рассказа миссис Пайк обратила внимание, как мало было фотографий в альбомах. Но почему? Очередная странность леди Клементины или нечто иное?
Как будто она боялась оставить следы после себя. Любые следы, кроме книг.
После ужина, за которым все вели себя удивительно доброжелательно и прилично, Айрис вышла на улицу. Там, где кончались цветники, деревья парка стояли чёрной стеной, но небо над ними, над куполом оранжереи было того невероятного, ослепительно-синего цвета, который появляется после захода солнца.
Айрис услышала, как стукнула у неё за спиной дверь, а затем послышался глухой, солидный «вуф!» Наггета. Она обернулась. От дома шёл сэр Дэвид.
– Тоже решили прогуляться? – спросила Айрис.
– Вообще-то нет. Я увидел, как кто-то ходит по саду. У вас тёмный плащ, похож на мужской. Я решил проверить.
– Это же опасно! А если бы это на самом деле был злоумышленник?
– Я узнал вас, когда открыл дверь.
Наггет плюхнулся на землю у ног Дэвида – прямо на холодный гравий.
– Думаю, вам не стоит гулять одной в темноте, мисс Бирн, – сказал Дэвид.
– Сейчас ещё не темно. – Айрис указала на светящийся синий свод над их головами.
– Люблю это время суток.
– Синий час… Красиво, но тревожно.
– Мне тоже тревожно, мисс Бирн, поэтому я и прошу вас не выходить одной.
– Можно просто Айрис, – улыбнулась она. – Но я бы и не ушла далеко. Мне самой страшновато даже до качелей дойти.
– Пойдёмте вместе, Айрис.
Она обратила внимание на то, что он не предложил называть его просто Дэвидом в ответ.
Они дошли до качелей, и Айрис села на широкое сиденье. Хорошо смазанные, они качались абсолютно беззвучно. Сэр Дэвид, немного подумав, сел рядом.
– Я хотела с вами поговорить, но рядом постоянно кто-то есть, – сказала Айрис.
– О чём?
– Ни о чём особенном. Я собираюсь в выходные поехать в Лондон и разузнать что-нибудь насчёт усыновления. Решила вас предупредить. Начну с церкви. Кстати, оказалось, что она католическая. Леди Клементина ведь была англиканкой?
– Она не была религиозна, но да, она была прихожанкой англиканского прихода.
– Ещё одна странность. Я понимаю, что с нашего последнего разговора всё… очень изменилось. Но я всё равно хочу разобраться с этим письмом. Инспектор Годдард не сбрасывает его со счетов, но, кажется, не намерен копать в этом направлении.
– Он уже решил, что это был я, – глухо произнес Дэвид Вентворт.
– Вы должны защищаться! – Айрис повернулась к нему.
Лицо у сэра Дэвида оставалось спокойным, почти расслабленным. Айрис поражалась этому хладнокровию – или же этому умению держать лицо и скрывать настоящие чувства.
