Айрис, миссис Пайк и профессор Ментон-Уайт вслед за ней не пошли: это было слишком личным делом. Они посмотрели только на находившуюся ближе других могилу, где под простой тёмной плитой были похоронены предположительно Френсис де Верней и его сын, чьи останки были найдены под кенотафом в «Лесу самоубийц».
Немного пройдясь с профессором вдоль надгробий, надписи на которых он читал с огромным интересом, Айрис решила подождать в машине: день был ветреным и на удивление холодным, как в ноябре, и она уже начала хлюпать носом.
Когда она поравнялась с инспектором Годдардом, тот приподнял шляпу – вид у него тоже был продрогший, – и Айрис решила, что эта встреча – хорошая возможность что-нибудь у него выспросить.
– Высматриваете, не выдаст ли себя убийца на похоронах жертвы? – спросила Айрис.
– Не выдаст. – Годдард поёжился на ветру. – На такое можно надеяться, когда убийство произошло недавно и эмоции еще сильны, но через шесть лет… Нет.
– У вас есть новости? Что с письмом?
– Письмо написано Джоном Вентвортом, это теперь подтверждено.
Айрис едва удержалась от того, чтобы не фыркнуть в раздражении. Она и без того знала, что письмо написано Джоном Вентвортом. Она была тем, кто это обнаружил.
– Так что благодарю вас за помощь в расследовании, мисс Бирн, – продолжал Годдард. – Ваши познания в… даже не знаю, как это назвать… В книгах? В письмах? В общем, ваши познания нам очень помогли.
– А вы не связывались с профессором Фицджеймсом?
– Я передал его контакты ребятам в нашей лаборатории. Они пока работают над письмом сами. Экспериментируют с небольшими кусочками. А вы вчера куда уезжали? По делам своего расследования?
Годдард чуть улыбнулся, и Айрис не могла понять, что за улыбка это была: он посмеивался над ней?
– Да, по ним, – ответила она резко, с вызовом. – Пытаюсь выяснить, что там за история с усыновлением.
– И как?
– Пока не очень.
– Но вы не сдаётесь.
– Кто-то же должен это делать, раз вы отказались от этой версии.
– Я не считаю эту информацию существенной.
– Я слышала, что главное правило детектива – собирать все сведения, какие только возможно.
– Это сказал Пуаро в «Убийстве в Месопотамии», кажется.
Айрис едва не взвыла от досады. Она была уверена, что читала это в газете или слышала в какой-то передаче от настоящего полицейского детектива.
– Иронизируйте сколько хотите, – немного обиженно сказал Айрис, – но это не мои фантазии. Не я написала тот черновик, а леди Клементина. И ещё… – Она на мгновение задумалась, стоит ли говорить об этом инспектору Годдарду, но потом решилась. Ведь это подтверждало её теорию о важности усыновления. – Руперт Вентворт, кажется, тоже пытается что-то выяснить про своих родителей.
– Это неудивительно в его ситуации. И как у него успехи?
– Честно говоря, я не спрашивала. Я узнала про это случайно, и, если спрошу, это будет не очень красиво, мне кажется. К тому же я могу ошибаться, и он просто в качестве хобби интересуется генетикой.
– Генетикой? – вот тут инспектор Годдард наконец заинтересовался тем, что говорила Айрис.
– Да, именно. У него на столе лежат книги по генетике и медицинские журналы. А ещё, – Айрис вынула из сумки свой неизменный блокнот и нашла то, что записала в доме у Руперта, – он искал что-то про доктора Джеймса Эмери из Манчестерского университета. Я посмотрела справочник, он занимается медицинской генетикой. Вот этих пока не нашла: Бамбергер и Уоткинс. В Манчестере их нет, но наверняка тоже генетики. Я попробую поискать.
– Это не генетики, – покачал головой инспектор Годдард. – Это фамилии семей из Чикаго.
– Каких ещё семей? – удивилась Айрис.
– Я ведь говорил вам, что мой отец врач? И дед, и дядя, и тётка… Так что я постоянно слышу разговоры о лекарствах, экспериментах и прочем. Знаете, в какие исследования сейчас вкладывают очень много денег? В анализы для установления родства. В Америке так вообще помешаны на этом. Тот, кто изобретёт способ доказать отцовство, обогатится. У многих людей настоящая паранойя и насчет того, что жена изменяет, и насчёт того, что детей в больнице перепутали. Дело Бамбергеров–Уоткинсов как раз про это. Уоткинсы приехали домой с младенцем и нашли на нём ленточку из больницы, на которой было написано «Бамбергер». И никто не мог сказать однозначно, что перепутали: ленточку навесили не на того ребёнка или ленточка правильная, но ребёнка отдали не той семье. Они подали в суд на больницу, но всё равно так и не выяснили, где чей ребёнок. Детей потом, кажется, поменяли, но, может быть, и зря. Семьи верили, что воспитывают своих детей, но у остальных уверенности не было[13].
– Какая ужасная и какая глупая история… Может, когда они станут ещё старше, всё выяснится? Станет понятно, на кого они похожи.
– Это происходило в тридцатые. Они уже должны быть взрослыми мужчинами. Видимо, фамильное сходство особо не прослеживается.
– А тестов, получается, до сих пор не придумали?
