– Я так и предполагал, – заметил он, – и они совершенно правы, знаете ли. Функция закона – предотвращать преступления, это правда. Но профилактика в том смысле, в котором мы ее понимаем, невозможна в юридической практике.
Я согласился без энтузиазма. Было досадно обнаружить, что никаких предупредительных мер предпринято не будет. Однако я сделал все, что мог. Больше на мне не лежало никакой ответственности, и, поскольку я был практически уверен, что слышал о мистере Грейвсе и его таинственном доме в последний раз, то выбросил это дело из головы. На следующем углу мы со Стиллбери разошлись в разные стороны, и вскоре мое внимание полностью переключилось с романтики преступлений на реалии эпидемии гриппа.
Обилие работы в практике доктора Стиллбери продолжалось дольше, чем я рассчитывал. День проходил за днем, а я все еще топтался на грязных улицах Кеннингтона или карабкался вверх и вниз по узким лестницам. Мне приходилось или ложиться ночью смертельно уставшим, или подскакивать в полудреме под жуткий звон ночного звонка.
Несколько месяцев я сопротивлялся уговорам Торндайка бросить медицинскую практику и присоединиться к нему. На тот момент у меня сложилось впечатление, что он больше заботится о моих нуждах, нежели о своих, а его предложение является скорее благотворительным, чем деловым. Теперь же, когда я знал, что это не так, мне не терпелось присоединиться к нему. Бредя по унылым улицам старого пригорода с его старомодными домами и увядающими садами, мои мысли с завистью обращались к спокойному достоинству Темпла и адвокатской конторе моего друга на Кингс-Бенч-Уок.
Закрытый экипаж больше не появлялся. Никакие известия о таинственном доме до меня больше не доходили. Мистер Грейвс, судя по всему, навсегда исчез из моей жизни.
Но если он и ушел из моей жизни, то не исчез из моей памяти. Часто, когда я совершал обход, передо мной неотступно возникала картина этой тускло освещенной комнаты. Я снова и снова вглядывался в это побелевшее лицо, такое изможденное, такое исхудавшее, но совсем не отталкивающее. Все события той последней ночи воссоздавались в памяти с живостью, которая свидетельствовала о силе полученного тогда впечатления. Я бы с радостью забыл это дело, потому что каждый эпизод был наполнен неприятными ощущениями. Но эта история не уходила из моей памяти и преследовала меня. Каждый раз, когда воспоминания возвращались, возникали и тревожные вопросы. Жив ли еще мистер Грейвс? А если нет, то неужели ничего нельзя было сделать, чтобы спасти его?
Прошел почти месяц, прежде чем медицинская практика начала проявлять признаки возвращения к своему нормальному состоянию. Ежедневные записи посещений становились все более и более короткими, соответственно и я стал освобождаться от дел раньше. Таким образом, срок моего рабства подошел к концу. Однажды вечером, когда мы составляли план на предстоящий день, Стиллбери заметил:
– Я почти уверен, Джервис, что теперь смогу справиться и без вас, ведь не секрет, что вы тут только ради меня?
– Я остался, чтобы завершить свое дело, но если вы сможете обойтись без меня, то я готов уехать.
– Думаю, смогу. Когда бы вы хотели уехать?
– Как можно скорее. Скажем, завтра утром, после того, как я сделаю несколько визитов и передам вам пациентов.
– Отлично, – сказал Стиллбери, – тогда я выпишу вам чек и улажу все формальности сегодня вечером, так что завтра утром вы сможете быть свободны, когда захотите.
Так закончилась моя связь с Кеннингтон-Лейн. На следующий день около полудня я прогуливался по мосту Ватерлоо с ощущениями только что освобожденного каторжника и с чеком на двадцать пять гиней в кармане. Мой багаж должен был последовать за мной, как только я за ним пошлю. Теперь, не стесненный даже саквояжем в руках, я радостно спустился по ступеням на северном конце моста и направился к улице Кингс-Бенч по набережной Виктории.
Мое появление в конторе Торндайка не было неожиданным – о прибытии я сообщил ему заранее открыткой. «Путь в новую жизнь» был открыт, и стук маленького латунного молоточка во внутреннюю дверь тут же вызвал моего коллегу, сердечно меня приветствовавшего.
– Наконец-то, – сказал Торндайк, – вы освободились от оков рабства. Я уже начал думать, что вы навсегда поселились в Кеннингтоне.
– Я и сам уже начал сомневаться, что мне удастся сбежать. Но вот я здесь. И готов навсегда отряхнуть с себя пыль медицинской практики, если вы по-прежнему согласны взять меня своим помощником.
– Охотно! – воскликнул Торндайк, – Даже Баркис не хотел бы этого больше[19]. Вы для меня бесценны. Давайте сразу же договоримся об условиях нашего сотрудничества, а завтра займемся вашим зачислением на юридическое отделение. Может быть, поговорим на свежем воздухе и под весенним солнцем?
