– И то верно, – усмехнулся Дар. – Ну… тогда пошли.
Он оторвался от Яринки лишь на миг – подобрать с берега остатки одежды. А затем повёл её к шалашу под ивой. Внутри оказалось на удивление сухо и тепло, вдобавок землю устилало свежее сено. Сквозь редкие щели в крыше из елового лапника лился лунный свет – самую малость, чтобы ночующий мог различить в темноте собственные пальцы.
Или же лицо того, с кем собирался делить здешнее нехитрое ложе.
Дар постелил плащ на солому и вытянулся на нём во весь рост.
– Иди ко мне, – весело оскалился он. – Расскажешь, что такого занятного у колдуна видела и что из этого тебя не испугало. А может, что-то даже понравилось?
Он снова подначивал, Яринка это понимала и потому не спешила. Нет уж, подобными вещами можно забавляться вдвоём. Пусть знает: не на ту напал! Она перебросила косу за спину, чтобы не мешалась, надеясь при этом, что темнота скроет невольную улыбку. Ибо затея, вдруг пришедшая в голову, была до того постыдной, что поделиться ею с кем-либо Яринка ни за что бы не согласилась. Но сказать – это одно, а вот сделать…
Особенно когда в голове после зелья старостихи так легко и пусто, зато кровь в жилах бурлит полноводной рекой.
– Не расскажу, – шепнула она. – Лучше покажу.
Яринка потянула шнурок-гашник, на котором держались жениховы портки, дёрнула широкое полотнище вниз. Затем, шалея от собственной смелости и одновременно от стыда, протянула руку и огладила то, что до сих пор скрывала темнота. Горячее. Твёрдое. Налитое силой. Дар шумно выдохнул и попытался что-то сказать, но Яринка его остановила.
– Молчи, – и сама поразилась властному звучанию в своём голосе. – И не подглядывай.
Дар послушался – прилёг затылком на травяную кочку в изголовье и закрыл глаза.
Яринка скользнула свободной рукой по его груди, до конца не обсохшей после купания. Наклонилась, провела носом по напрягшимся мышцам, поцеловала узловатый шрам, тянувшийся под рёбрами, – память от поганого колдунишки. Ничего. Затянутся однажды все шрамы и на теле, и в душе. Прижалась щекой к животу, поросшему жестковатыми волосками. Дар замер, боясь даже пошевелиться. Только то самое, постыдное, о котором девки украдкой друг другу срамные вещи рассказывали, чуть подрагивало в её ладони.
Нет греха в том, чтобы любить. Боги – старые или новые? Да какая теперь, к лешему, разница?! – не зря такую разную любовь придумали. И не зря дали человеку всё необходимое для телесных восторгов.
Яринка помедлила, собираясь с духом, сама закрыла глаза и скользнула ещё ниже.
И через миг Дар охнул, громко и протяжно. Пальцы его вцепились в плащ, сминая дорогую ткань. Волна дрожи прокатилась по телу, потом ещё и ещё. Он выгнулся, подаваясь Яринке навстречу.
Страшно не было. Противно – тем более. Он жених ей. Её владыка, пусть больше не лесовой, зато первый и единственный на всю оставшуюся жизнь. А она его невеста, что спустилась под землю, прошла насквозь огромную гору и подняла весь бор на битву с проклятым чернокнижником, четверть века державшим в страхе всю Лесистую Балку. Ей нечего бояться. И нечего стыдиться.
И Яринка смелела с каждым мигом, с каждым Даровым всхлипыванием. Ликовала от накатившего восторга: вот он, большой, сильный и такой покорный, такой податливый. Ловит каждое её движение, пусть самое крохотное и едва заметное. И не подглядывает, как она и просила.
Но долго так продолжаться не могло, и вот он рыкнул: «Хватит, иначе я уже сейчас…», подхватил её за плечи, не договорив, и дёрнул наверх. Поцеловал – жадно, почти болезненно, не давая даже перевести дыхание. Резко потянул вниз рубаху с плеч и груди. Яринка только охнуть успела – чужая же, нельзя рвать! – а Дар уже прильнул ртом к открывшемуся, осыпал обжигающими ласками. И она сама подалась ему навстречу, застонала, обхватила ладонями взлохмаченную голову, прижимая ближе.
Только на краткий миг он остановился, давая Яринке стянуть рубаху с юбками и отбросить в сторону. А затем опрокинул на землю, подминая под себя. И лишь просипел сдавленным от желания голосом.
– Не бойся, ягодка. Только не бойся меня.
– Я и не боюсь, – шепнула она. – Ни тебя, ни с тобой. Ничего на свете.
…Права была старостиха – зелье действительно притупляло всякую боль. Зато тянущее ощущение внизу живота, надоедавшее Яринке ещё с сидения на мостках, вдруг исчезло. Вместо него внутри будто бы лопнул целый жбан горячей медовой патоки.
Как же невыносимо сладко! Она вздрагивала, хватала воздух пересохшими губами и понимала, что ей не хватает. Хотелось кричать от досады. Хотелось прижимать Дара ближе к себе, не отпускать, стискивать до хруста в рёбрах. А он чувствовал её томление и поэтому больше не останавливался, деля с ней пополам и гнев, и невыносимую сладость.
И когда внутри у Яринки всё сжалось до предела, а потом плеснуло во все стороны огненной волной, она наконец застонала от облегчения – и восторга.
А следом со стоном содрогнулся и он.
