Ванька не обратил на отца ни малейшего внимания. Вместо этого он не сводил взгляда с Яринки. А затем потребовал.
– Поклянись памятью родителей, что Дар не желал причинить нам всем вреда и что он действительно проклятое дитя, а не пакость нечистая.
– Клянусь, – ответила та без колебаний.
Ванька будто вздохнул с облегчением, но голос его оставался твёрдым.
– Дай мне оберег. Тот, что висит у тебя на шее. Про который жених твой говорил, мол, с детства только такая память и осталась.
Это решение далось ей значительно труднее. Пальцы сами собой вцепились в тёплый золотой кругляш. Но делать было нечего – отдала. Ванька взглянул внимательнее на потемневший от времени узор, кивнул собственным мыслям и поднял оберег над головой.
– Я вспомнил, у кого видел подобное, – громко сказал он. – Люди, взгляните! Это крылатый конь, прародитель богатырей, что жили на свете задолго до нас и совершали славные подвиги! И многие витязи почли бы за честь носить такой на груди. Но только один род в Торуге надевает его собственным сыновьям с первых дней, просто по праву рождения.
Он помолчал немного, собираясь с духом.
– Я сразу коня не опознал, потому как узор потемнел от времени, а видел я его в темноте. Но теперь вспомнил. Это знак рода Мстиславских. Воеводы Бориса, который служит князю Мирославу много лет и которого Яринка нашла израненным четыре зимы назад, а потом выходила. Ну, когда он ещё сотником был…
А затем победно взглянул на отца.
– А ты говорил, что малевать всякое разное угольками по бересте стыдно и грешно! Да не малевал бы я – в жизни бы тот узор не вспомнил…
И тут охнула старая Агафья. Громко, протяжно, схватившись за грудь. Замотала головой в разные стороны. Потом пошатнулась и непременно упала бы, не подхвати её под руки Варька с Маришкой – и когда только успели прискакать? Обе причёсанные, умытые, прибранные. На Маришке поверх рубахи узорчатый летник, на Варьке – старый дедов тулупчик, доходивший едва ли не до колена.
Яринка тоже бросилась к ним, обмирая от страха за бабку, – а ну как сердце не выдержит? Напрасно. Агафья вцепилась ей в ладонь с такой силищей, что едва не хрустнули косточки.
– Когда твоего Дара из дому увели? – рыкнула она не хуже Ванькиных псов, и взгляд её был страшен. – Ну, говори! Живо!
– Две… двенадцать зим назад, – Яринин голос невольно дрогнул. – Бабуль, ну ты чего?
Бабка отпустила её руку, а затем отодвинула в сторону девок, что подхватили её под локти, и шагнула вперёд, опираясь на палку.
– Двенадцать зим назад Борис отправил в Зауголье к святым отцам отряд со съестными припасами, – громко сказала она так, чтобы все услышали. – Но больше десятка вооружённых конников сгинули в лесу, будто и не было их никогда. Не нашли ни лошадей, ни истерзанных тел, ничего.
Она вытерла пот со лба и закончила сдавленным голосом.
– С ними был мальчишка-десятилеток, начавший учиться ратному делу, потому его и взяли так далеко. Старший Борисов сынок. Наследник рода. Его тела тоже не нашли.
Толпа ахнула, как один человек. Но тут заверещал Прошка, про которого все уже успели забыть.
– Наследник воеводы?! Эта рожа басурманская?! Да что ты плетёшь, старуха? На нём пробу негде ставить, степняцкая кровь так и бурлит! Чёрного кобеля не отмоешь добела…
И взвыл обиженно – староста, стоящий рядом, вдруг отвесил ему хорошую затрещину.
– Заткнись, олух, пока в амбаре под замок не посадил как скорбного разумом! – и повернулся к Агафье, недоумённо нахмурив брови. – Что-то путаешь ты. Жену воеводы звать Алевтиной. Я её не видел никогда, но мнится мне, нашенская она, не степнячка… Откуда у них тогда чернявое дитятко?
– Я тоже не видела, но знаю поболя твоего, потому как жизнью знакомых людей интересуюсь, – бабка задрала нос. – Алевтиной она стала, как окрестили. А до этого звали её Сылу, что на ихнем басурманском значит «красивая». Борис рассказывал, что женка его и впрямь была нежнейшей красавицей, словно цветочек полевой… – она запнулась. – Пока сына они не потеряли.
Народ молчал, опустив головы, и даже не шушукался. И вдруг подал голос Ванькин отец.
– Я слова Агафьи подтверждаю. Жёнка Борисова – сестрица побратима его, Бузулека. Борис взял её за себя как знак примирения меж двумя народами, ведь княже имел уже двух жён и никак не мог поставить степную королевишну выше них. Воевода же был молод, пригож собой, знатен, богат и, вообще, дальний родич князя. На тот момент более подходящего жениха не нашлось. Свадьбу сыграли по обязательству, а получилось…
Лавочник тоже вздохнул, неловко дёрнув плечом.
– Получилось, что полюбили они друг друга. И ещё дочка у них потом народилась, Настасья. А у сынка старшого могилка есть прямо на Борисовом подворье, но свояк мой, что в городище живёт, божился ещё семь зим назад – каждый, мол, в округе знает, что пусто в ней. Ведь тела мальца и впрямь не нашли.
Яринка даже не заметила, как сестрица подошла к ней со спины и осторожно обняла, поглаживая по плечу. В горле стоял колючий ком, от которого больно было глотать.
