И снова ковры повсюду, от вида которых Яринка невольно разинула рот, – это ж какую прорву деньжищ они стоили? Она смутно, но всё же представляла себе, сколько работы понадобилось заморским мастерицам, чтобы соткать подобное. Поди год, не меньше.
И цвета затейливые. Одного красного – всяческих видов: и как руда в жилах, и как маки в поле, и как подаренный Варьке платок с кистями, и как стылое рассветное небо в канун праздника Богоявления… Где подобную краску найти? У иноземцев, вестимо. В здешних краях такого не делают.
Один ковёр наверняка стоил не меньше их избы, причём со всей утварью. Другое дело, что покупателя в Лесистой Балке на эдакое диво бы не нашлось. Куда его? Любоваться разве что, иногда доставая из сундука. Да травами едкими пересыпать, чтобы бабочка-огнёвка не пожрала.
А здешний люд по нему вот так запросто – и грязными сапогами… Что легко досталось, цениться по-настоящему не будет, правильно старики говорят.
Задумавшись, Яринка пропустила, как дверца открылась словно сама по себе, беззвучно. И как кто-то так же бесшумно, будто и вовсе не касаясь пола, вышел на порог комнаты. И лишь потом повернула голову.
Она видела однажды на торжке в городище ярких иноземных птичек в клетках. Округлые и жёлто-красные, похожие на наливные яблочки, они прыгали по жёрдочкам и щебетали так, будто не было на земле никакого горя, а сами они не томились в плену, пусть изобильном и удобном.
– Зачем им на волю? – даже удивился тогда торговец, горбоносый чернявый мужик. – Я их кормлю лучше, чем иной купец собственную жену с детьми! Полетать можно и в горнице, коли окна прикрыть. А выпорхнут наружу – их вороньё в два счёта до смерти забьёт и утащит.
Яринка, втайне желавшая, чтобы птички расправили наконец крылья и улетели в небеса, отошла тогда от его лотка очень задумчивая. И как бы ни старалась бабка разговорить её в тот день, ни словечка больше не проронила.
Женщина, стоявшая в дверном проёме, очень походила на одну из таких птичек. Одеяние пёстрое, аж в глазах рябило, сплошные ткани дорогущие да слоями! У них в деревне так Евлашка на посиделки наряжалась – две расшитые рубахи, нижняя и верхняя, юбки, венчик со стеклярусом да мелкими жемчужинками, сверху платок узорчатый, а на плечи шуба, подаренная отцом. Чтобы знали, как богата первая красавица Листвянки и как много приданого за ней дают.
Но на Евлашке смотрелись эти одеяния отвратительно, чего уж греха таить. В шубе со своим ростом и широким задом она походила на сторожевую башню около ворот. А эта стояла как боярыня, сложив ручки на груди – беленькие, гладкие, с нежными пальчиками, чуть пухловатые. Такие бывают от сытой жизни, без обжорства с утра до вечера, но всё равно полной достатка и праздной неги, когда всю работу по дому за тебя делают другие. Глаза синющие, косы чистое золото, вокруг головы колосками перевиты. Неужто каждое утро так плетётся? Это ж сколько времени надо… И юбка верхняя расшита золочёными кругляшами, так похожими на монеты.
Женщина смотрела на Яринку, не отрываясь, и у той вмиг зазудели шея, плечи и лицо. Ведьма, чтоб её!
– Не надо на меня никакую ворожбу накладывать, – Яринка спешно прикрылась руками. – Я с добром.
Колдовка только усмехнулась с нехорошим прищуром. А затем повернулась к Комелю:
– Это она? Про которую весь двор с обеда языками чешет?
– Она, – кивнул тот. – И за ней следом помощь идёт. Всеобщая, а значит, и наша. Выручай, Ольга, время пришло.
Если бы Яринка могла – рванула сей же миг отсюда, только пятки бы засверкали. Но вот беда – от услышанного её, наоборот, словно приморозило к полу.
Ольга! Та самая главная помощница Твардоша! Ведьма с зубами в срамном месте! И к ней Комель обратился за поддержкой?!
«Сдаст обоих хозяину. Непременно сдаст. Сейчас заклятье какое-нибудь наложит, что руки-ноги отнимутся, а потом Рымаря с остальными позовёт – и всё», – подумала она, едва не плача от досады.
Ведьма снова усмехнулась недобро… И мотнула головой в сторону двери.
– Девицу ко мне. Ты стоишь здесь, развесив уши. Малейшее подозрение, что за нами следят, – стучишь.
Такой красоты, как в Ольгиной горнице, Яринка не видала ни разу в жизни.
Когда за исцелившимся дядькой Борисом весной приехали дружинники, то привезли от князя Мирослава немалую благодарность всему их семейству. Бабке с дедом без заморочек – кошель серебра. Вот тогда они и зажили хорошо: денег хватило и на расширение избы, и на обустройство горницы на чердаке, и на новые баньку с сараем, и на многое другое. До сих пор сколько-то монет на чёрный день у Агафьи лежали в закромах.
Яринке же с Варькой вручили большую шкатулку всякого милого женскому сердцу добра: гребешков, перстеньков да лент разноцветных. Варька свою часть на посиделки с тех пор регулярно таскала, в дарах княжьих её папаша Ванькин-то и приметил. И сыну намекнул, присмотрись, мол, девка хороша и телом, и нравом, а ещё работящая. И приданое, гляди, какое, часть самим князем-батюшкой пожалована!
