Яринка лишь отмахнулась. Где же, ну где?! Она тщетно пялилась в сумрак коридоров по обе стороны. Бесполезно – в скудном освещении факелов и веснушек на собственных руках не разглядеть, не то что свалившегося с плеча нечистика. И потом, он же невидим. Может, валяется где-то около стены? Она опустилась на колени и начала вглядываться в пятна на полу – должно же существо из плоти и крови (а она доподлинно в этом убедилась) отбрасывать хоть какую-то тень?
– Комель, я потеряла… друга, – тихонько сказала она. – Маленького, с мою ладошку. В шапке, как у мухомора. Ты же не выдашь нас Твардошу? Дар говорил, вы можете лгать и недоговаривать.
Вот теперь лешак удивился, аж глаза зелёным полыхнули.
– Ты ещё и моховика притащила? Но как он не побоялся с тобой идти? Они же глупы и трусливы, их калачом сюда не заманишь. Да и не проникнут они за стену просто так, у хозяина защита от нечисти стоит… Если только не с человеком вместе. Спрятавшись под волосами или за пазухой.
– Михрютка умный, – возразила Яринка. – Да, он боится, как и я, но любит Дара и вызвался мне помочь…
От стены раздался тоненький всхлип, и одно из теневых пятен на полу зашевелилось. Моховик, стянувший шапку, таращился на Яринку во все глаза, не двигаясь с места. Она тут же протянула к нему сомкнутые ладони.
– Напугал!.. Я уж думала, ты там остался, в этой погани!
– Нет, – пискнул тот, взбираясь по руке ей на левое плечо. – Я отходил… слушал.
– А упредить не мог?! – рассердилась Яринка. – У меня сердце чуть не лопнуло, за тебя переживаючи! Мало мне бед да хлопот, ещё и ты добавляешь?
Моховик потупил взор, и щёки его полыхали вровень с шапкой.
– Помочь хотел. Узнать.
– Узнал? – с ехидством поинтересовался Комель.
– Узнал! – с вызовом повторил Михрютка. – Наши, лесные, сейчас здешние стены ломают! Вызволять пришли…
– Кого, Дара? – вскинулась Яринка.
– Не Дара, – моховик из красного вмиг стал бледным, как та поганка в сосновом бору. – Не могу говорить… Запрещено! Заклятие большое, страшное, жжёт до смерти!..
Он надул щёки.
– Надо скорее в подземелье идти! Нечего болтать попусту.
Яринка рассердилась ещё пуще – нашёл время говорить загадками! – но решила промолчать. Ничего, дойдут до подземелья и разберутся. Главное – добраться.
Комель же взглянул на обоих задумчиво, а потом изрёк.
– М-да. Повезло Дубине с невестой.
Так и потелепались: лешак впереди, Яринка с Михрюткой на плече за ним. Поскольку скрывать было уже нечего, она попросила моховика достать из шапки рубаху с юбками и торопливо переоделась, справедливо рассудив, что Твардошу вряд ли доподлинно известно, в чём ходят кухонные слуги. Пока она сдирала с себя опостылевшие папоровые листья и натягивала одёжу, стуча зубами от холода, Комель целомудренно отводил глаза, что ей очень понравилось. Вот вроде бы нечисть и диавольское отродье, по мнению старосты Антипа, а ведёт себя лучше, чем его же обнаглевший от безнаказанности сыночка-скотиночка.
Моховик вновь стал невидимым и сидел на плече тихонечко, как мышонок под половицей. Но теперь всё поглаживал её то по уху, то по прядке волос, выбившейся из косы, – видать, совесть пробудилась.
«Неправ был колдун – есть в потусторонних существах и душа, и стыд, – растроганно думала Яринка. – Просто не найти их под пытками да издевательствами и на лезвии ножа, которым брюшину вскрывают, – тоже».
Они прошли три поворота, поднялись по лестнице – такой узкой, что Ярина побоялась широко расставлять локти, а лешаку и вовсе пришлось пригнуться, чтобы не обломать рожки. Здесь несло не только сыростью и тленом, но и незнакомым сладковатым духом, походившим одновременно и на церковный ладан, и на розы, которые вдруг выросли прошлой ночью во дворе избы.
– Бабы хозяйские в зале для танцев веселятся, – Комель усмехнулся так многозначительно и похабно, что стало ясно – ничего путного от их веселья ждать не приходится. – Пройдём вдоль стены, там огорожено. Но от меня ни на шаг.
Визг и хохот Яринка услышала ещё на подходе. Запах съестного и хмельной браги – тоже. За последним поворотом её сразу же ослепил непривычно яркий свет из той самой залы, и она не сразу заметила молоденького стражника, стоявшего под распахнутой дверью на карачках и блевавшего в угол.
– Этот уже навеселился, – заметил лешак, проходя мимо, и тут же снова повторил. – Не отходи от меня. Они, когда под хмельком, особенно дурны…
Закончить он не успел – едва оба вступили в залу, как навстречу выплыл, пошатываясь, ещё один юнец. Растрёпанный, распоясанный, в портках, надетых задом наперёд. В руке он сжимал кувшин, залитый вином. В тёмных пятнах были и рукава рубахи, и пальцы.
– О, девка с ёжиком! – обрадовался юнец, а затем окинул мутным взглядом стоящего рядом лешака и недоумённо икнул: – А Дубина сдох уже, что ли? Ч-ч-чего это ты с другим? Бросай его, он же, говорят, того… деревянный! Везде!
И загоготал паскудно.
– Деревянный, – спокойно согласился Комель. – Везде. Потому и бабы здешние меня любят больше, чем тебя. Смекаешь, о чём толкую?
