– После Полуношницы, готовясь ко сну отойти, молились мы в келье с братом Демидом, когда услышали снаружи шум и голоса. Брат Демид тогда выходить из кельи не захотел, а я пошел посмотреть, в чем дело. В коридоре повстречался отец будильник, который обругал меня за ночное бдение и отправил спать.
– Видел ли ты в то время еще кого-нибудь в коридоре? – прервал его Феона.
– Нет, отче, не видел, – ответил Епифаний, – в один миг показалось мне, что мимо промелькнула чья-то тень, едва не затушив пламя свечи, но, осмотревшись, я никого не увидел. Может, это летучая мышь? Их много в подклети живет.
– Может, – сухо согласился Феона, – а дальше?
– Потом заметил я, что дверь в книжное хранилище открыта, а в сенях служебный свешник не горит. С молитвой вошел внутрь и едва не упал, наткнувшись на опрокинутый аналой. Зажег свечи, оглядел разорение и когда уже хотел было бежать за помощью, то увидел на полу за стеной скриптория отца Дасия.
– Он был мертв?
– Конечно!
– А что у тебя с лицом, брат Епифаний?
– Ободрал. Увидел мертвеца, испугался, а когда побежал за помощью, в темноте напоролся на сломанную скобу сундука. Спаси Христос, не в глаз!
Отец Феона внимательно посмотрел на молодого монаха, оценив его нарочитое спокойствие и уверенность. Он заглянул в его глаза и не увидел в них ни страха, ни робости. Было совершенно очевидно, что чернец Епифаний не простой монашек, знающий много больше того, что говорит. Для себя Феона решил, что займется им самым серьезным образом, когда придет его время. А пока просто отпустил, не проронив больше ни слова, кивком головы дав понять, что разговор окончен.
После службы Первого часа[129] отец Феона, с разрешения игумена Иллария, в сопровождении вездесущего Маврикия, как всегда, напросившегося в добровольные помощники, отправился обследовать окрестности монастыря. В первую очередь Феону интересовала Северная стена, откуда, по его предположению, пришел в обитель убийца отца Дасия. Выйдя из калитки в ограде рядом со Святыми вратами, чернецы прошли вдоль обшарпанной, давно не беленной монастырской стены и, завернув за угол у восьмиугольной сторожевой башни, оказались на довольно широкой площадке, образовавшейся между обителью и откосом горы, густо поросшим высокой травой и кустарником. За площадкой был крутой спуск на заливные луга, тянувшиеся вдоль реки Юг до самого ее слияния с Сухоной. Весной высокая вода часто подходила к пятке Гледенской горы, но никогда не поднималась выше, а к осени реки сильно мелели, освобождая огромные пространства, на которых монастырская братия и крестьяне из Морозовицы пасли коров и заготавливали сено на зиму. По лугу вдоль реки тянулась хорошо наезженная дорога до Коромыслова и Дымковской слободы с перевозами на Устюг.
С высоких отрогов коренного берега Юга, на котором стоял монастырь, вся местность верст пятнадцать в округе просматривалась как на ладони. Еще совсем недавно это служило хорошей защитой обители, ближайшим селам и даже самому Устюгу, а теперь после окончательного устранения угрозы вражеского нападения стало «местом любования», на которое повадились гулять толпы мечтателей и выдумщиков. В основном непреодолимая тяга к любованию местными красотами настигала томимых нежными переживаниями молодых устюжан. Но приходили сюда и иноземные обитатели Немецкой слободы, последнее время из-за активной заморской торговли сильно разросшейся в Устюге. Несмотря на то, что от города до Гледенской горы было никак не меньше шести верст с переправой через реку Сухону, расстояние никого особенно не пугало. Смотровая площадка при свете дня никогда не оставалась безлюдной.
Отец Феона торопился сегодня прийти сюда первым вовсе не оттого, что больше всех других любил природу древнего Заволочья[130] или потому, что в звенящей тишине прозрачного утра мечтал послушать луговую перепелку. Причина была куда более приземленная. Ночью шел дождь, и глинистая земля, подсохнув, должна была сохранить следы неведомого гостя отца Дасия, если, конечно, предположить, что убийца действительно попал в монастырь через Северную стену.
Монах осторожно и тщательно, не обращая внимания на призывное сопение Маврикия за своей спиной, осмотрел пядь за пядью каждый клочок земли, каждый камень и каждый кирпич в стене. Он ползал с увеличительным стеклом по мокрой траве. Обшарил все кусты волчьего лыка и жимолости, в изобилии растущих на склоне горы. И все это он делал в тишине, не произнося ни звука. Наконец, выпрямившись, он отряхнул мантию от налипшей грязи и нацелил задумчивый взгляд куда-то сквозь стену сторожевой башни монастыря.
– Отец Феона, чего там? – не выдержал его долгой паузы Маврикий.
– Интересно! – коротко ответил инок, повергнув послушника в большое недоумение.
– Интересно получается, – пояснил он, поворачиваясь лицом к растерянному помощнику, – оказывается, убийца был здесь не один! С ним было еще двое. Приехали все вместе со стороны Кич-Городка[131].
– Вот здесь, – показал Феона рукой на узкую луговину между каменистым кряжем и болотом, – они стреножили коней.
