– А что тут отвечать? – проворчал игумен. – Выгнал взашей антихристов и сказал, что если еще раз появятся, то отпою каждого бесплатно!
– Понятно, – усмехнулся Феона, – только ведь, отче, они все равно явятся, коли первый раз приходили, только на этот раз со стрельцами, а может, и с самим воеводой. Что-то им в этом деле понадобилось? Не просто все!
– И я о том же. Потому и искал тебя!
Чернецы как в воду глядели. Перед самой Обедней[133] в монастырь, сопровождаемый двумя городскими казаками, явился устюжский воевода. Был он в дурном расположении духа. Угрюм. Мрачен. Свиреп лицом и гневлив взором. Феона с интересом посмотрел на прибывшего. Ему советовали обратить внимание на смышленого и добросовестного дворянина Стромилова еще двенадцать лет назад при дворе царя Василия Ивановича Шуйского, и неизвестно, как сложилась бы судьба, успей Феона воспользоваться этим советом. Четыре года служил Стромилов вторым воеводой в городке Березове и прославился тем, что сурово пресекал попытки служилых казачков и городских стрельцов мародерствовать на могилах остяков-язычников[134] и воровать зарытые в них вещи, а также тем, что разрешил хоронить березовских остяков, казненных за измену воеводой и князем Черкасским и более двух лет болтавшихся на виселице в назидание родичам и соплеменникам.
При новой династии вернулся Юрий Яковлевич в Москву. Был объезжим головой[135] на Неглинной и в Китай-городе[136], служил судьей во владимирском Судном приказе[137] и наконец был назначен воеводой в Устюг, куда прибыл полтора года назад почти одновременно с отцом Феоной, перешедшим в Гледенскую обитель. Только здесь, в Устюге произошло их очное знакомство, ни к чему их уже не обязывавшее и никому, кажется, особенно не нужное.
Сегодняшняя встреча была едва ли не вторая или третья за все полтора года их совместного пребывания в городе. Феона сразу обратил внимание на то, что правая щека Стромилова изодрана в клочья и едва лишь недавно короста затянула сочившуюся из раны сукровицу. Казалось, кто-то двинул деревянной мутовкой[138] по щеке градоначальника, оставив три неглубокие, но изрядно кровоточащие борозды. Наличие этой раны явно смущало воеводу и заставляло нервничать, может быть, немного больше, чем ему это приличествовало по его высокому положению.
– Зачем ты прогнал моих людей, отче? – хмуро спросил Стромилов после получения благословления от игумена. – Они выполняли мое поручение.
– Ты, сын мой, не имел права давать такое поручение. Ты нарушил закон!
– Закон здесь – я! – грубо возразил Стромилов, исподлобья глядя на игумена.
– Ошибаешься, несчастный, – запальчиво воскликнул Илларий, – в монастыре закон – это я, и суд тоже! По положению Стоглавого собора монастырям такое право даровано свыше, и не тебе это менять!
– То, что ты называешь законом, отец наместник, давно устарело, – оскалился воевода в некоем подобии насмешливой улыбки, – согласно наказу государя нашего Михаила Федоровича, права такого монастырские власти лишены уже лет пять, ежели не более.
Видя замешательство настоятеля, Феона решил прийти к нему на помощь.
– Я, кажется, понимаю причину вашего разногласия, – произнес он, выходя вперед.
Услышав слова монаха, Стромилов поморщился, как от зубной боли.
– Вот не надо разъяснений, отец Феона. Я не хуже тебя разбираюсь в законах. То, что ты был когда-то начальником Земского приказа, не дает тебе право влезать в следствие, а если будешь мешать дознанию, арестую, отвезу на съезжий двор и посажу в чулан на пару дней.
Услышав такие слова, Илларий буквально захлебнулся от возмущения, но на Феону они не произвели никакого впечатления.
– Не получится у тебя ничего, Юрий Яковлевич, – небрежно бросил Феона, спокойно глядя в глаза воеводе.
– Что не получится? – переспросил тот удивленно и настороженно.
– Ничего не получится, – улыбнулся монах. – Согласно указу государя нашего Михаила Федоровича, губные старосты и церковные власти лишены права вести дознание по государевым делам и воровским людям. Убийство отца Дасия до крамолы и государственного преступления никак не поднять, а значит, действует обычное правило, которое, согласно положению Стоглавого собора, отдает расследование специальному монастырскому дознавателю, в данном случае рабу Божьему отцу Феоне.
Феона учтиво поклонился и добавил с едва уловимой иронией в голосе:
– Самый захудалый подьячий в приказной избе подтвердит тебе слова мои, воевода. Но уж коли выказал ты горячее желание помочь святой обители в расследовании тяжкого злодейства лишения живота невинного брата нашего отца Дасия, души наши с отцом наместником возликовали!
Наступила неловкая пауза, нарушаемая тяжелым сопением воеводы.
– Я буду рад, Юрий Яковлевич, если мы вместе найдем убийцу доброго инока, – удовлетворенно произнес игумен Илларий и перекрестился.
