Бордовый от ярости Стромилов злобно раздувал ноздри, переводя мрачный взгляд с довольного, как старый кот на завалинке, отца Иллария на совершенно бесстрастного отца Феону. Он силился что-то сказать, но понимал, что сказать ему в данном случае особенно нечего. Он сам влез в эту историю, и теперь единственный способ выйти из нее, не потеряв при этом лицо, был тот, что предлагали ему монахи.
– Спаси Христос, за предложение, отче, – произнес он, наконец внешне успокаиваясь, – пусть так и будет!
Он холодно раскланялся и, взяв коня под уздцы, направился к выходу из монастыря.
– А что с твоим лицом, воевода? – задал вопрос Феона в спину уходящего Стромилова.
Плечи Стромилова вздрогнули, он обернулся, смерил инока недобрым взглядом и нехотя процедил сквозь зубы:
– Кошка поцарапала.
Только после поспешного ухода устюжского воеводы отец Феона обратил наконец внимание на истомленного ожиданием Маврикия, из-за спины которого выглядывал крепкий коротышка в засаленной сермяге, бывшей когда-то приличного белого цвета, и катаном гречневике[139], больше похожем на опрокинутый горшок, надетый на голову.
– Ты кого привел? – спросил Феона у своего помощника, подходя ближе.
– Перевозчик из Коромыслова. Тихоном звать, – представил мужика довольный Маврикий.
Феона бросил беглый взгляд на рябую и наглую физиономию Тихона.
– Раб Божий, кого ты перевозил ночью на другой берег?
– Да боярина какого-то, – охотно ответил перевозчик, снимая с головы свой гречневик. – Пришел еще до третьих петухов. Взашей растолкал, с печи согнал. Зато потом и расплатился щедро! А нам что? Денежка, она лишней не бывает!
– Расскажи, как выглядел твой ночной гость?
– А чего же, рассказать можно, – согласно кивнул Тихон, – только вот чернец Маврикий обещал заплатить за рассказ! Даром, что ли, столько верст топал?
Феона холодно посмотрел на мужика и, не меняя голоса, ответил:
– Если Маврикий обещал, пусть тебе и платит!
Лицо Маврикия вытянулось и приобрело печальное выражение.
– Я же, – продолжил Феона, – сейчас прикажу поднять тебя на дыбу и всыпать пару «горячих», чтобы не скрывал от следствия важные сведения.
Наглость Тихона после этих слов исчезла стремительно. Он упал на колени, горько причитая и заливаясь притворными слезами:
– Не погуби, отче! У меня детишек семеро и жена на сносях. Все скажу, ничего не утаю!
– Ну так и говори! – нетерпеливо отмахнулся монах, глядя на представление, устроенное Тихоном.
– А чего говорить-то? Ночь была. Темно! Не видно ни зги. Епанчу вот запомнил. А еще у него рожа тряпками замотана. Жуть! Словно на тебя бабайка[140] из леса смотрит!
– Ну а выглядел как? Конь какой?
– Конь хороший! Белый такой. Дорогущий, наверно? А сам, злодей, росточка небольшого. На пару вершков меня повыше будет. Плечи широкие и ручищи как у «шишки» бурлацкого. Вот и все! Истинный крест, более ничего не знаю, отче!
– Не густо! – разочарованно пожал плечами отец Феона.
– Вот кольцо еще помню, – задумчиво произнес Тихон, – про кольцо надо иль нет?
– Давай, – встрепенулся Феона, – что за кольцо?
Тихон напрягся, вспоминая события ночи.
– Антихрист этот, когда расплачивался со мной на том берегу, перчатку снял. Тут я его и увидел. Кольцо большое. Золотое, а по золоту черное солнце процарапано с лучами, одни из которых прямые, а другие ломаные, и еще буквы нерусские. Но буквы я не запомнил.
Услышав слова перевозчика, отец Феона пришел в возбужденное состояние. Он вытащил из-за сапога свой нож и кончиком лезвия начертил на песчаной дорожке круг с чередующимися прямыми и ломаными лучами, исходящими из него, а в середину поместил простой крест с монограммой из трех латинских букв HIS.
– Так? – спросил он у Тихона, указав на чертеж.
– Похоже, – охотно согласился тот, разглядывая рисунок, – только у него снизу еще три гвоздя были, а у тебя, отче, нет!
– Понятно, – кивнул головой Феона, – ты можешь идти домой. О нашем разговоре лучше помалкивай!
– Знамо дело! – засуетился Тихон, кланяясь. – Я – могила! Спаси Христос, отче!
Минуту спустя он уже бежал в сторону Коромыслова, семеня своими короткими ногами по раскисшей от ночного дождя дороге и проклиная тот час, когда в его избу постучал ночной гость со своим заманчивым предложением.
Отец Илларий подошел к стоявшему в задумчивости Феоне и, глядя на рисунок, спросил:
– Что это, отче?
– Jesum Habmus Socium, – ответил он, стирая рисунок носком сапога. – «С нами Бог». А это значит, отец наместник, в нашем деле объявились иезуиты!
Ночью отец Феона увидел тот же сон. Суздаль. Покровский женский монастырь. Он с грудным младенцем на руках по подземному ходу пробирается в монастырскую колокольню.
