Входная дверь колокольни оказалась закрыта снаружи на амбарный навесной замок. К счастью, скобы кованых решеток на окнах первого этажа были посажены не на цемент, а на известковый раствор, который от времени просто рассыпался. Двумя мощными ударами ноги Феона выбил решетку одного из них, выходящего на восток, и, протиснувшись сквозь узкую бойницу, съехал вниз по обледенелой амбразуре, бесшумно приземлившись в неглубокий сугроб, наметенный у колокольни. Он сознательно вылез через тот проем, который находился в противоположном направлении от усыпальницы, рассчитывая, что в воинственном запале запорожцы ринутся на штурм и никто при этом не захочет стоять на морозе в бессмысленном охранении, когда другие будут разживаться чем-то очень нужным, возможно, ценным и безусловно в хозяйстве полезным. Расчет оказался верным. Шум, произведенный им, не был услышан галдящими и попусту палящими в небо казаками. Держа ребенка в левой руке, а пистолет в правой, он на всякий случай огляделся и, не увидев рядом противника, стремительно преодолел расстояние в десяток шагов под защиту трех старых лип, стоявших в ряд на монастырском дворе. В следующее мгновение он буквально сросся с их стволами, так и оставшись никем не замеченным.
Осмотревшись вокруг, Феона сразу понял, что идти к Приказной палате, как советовала игуменья Ольга, значило сейчас лезть на рожон с заведомо непредсказуемыми последствиями. Черкасы организовали что-то вроде казачьего круга как раз между колокольней и приказом. Было их там никак не меньше десятка. Они орали как заполошные, ругались между собой, хватались за сабли и все время порывались куда-то бежать, что-то ломать и кого-то резать. Вскоре выяснилась и вероятная причина их чрезмерно возбужденного состояния.
Два дюжих запорожца, словно мешок брюквы, заволокли в Приказную палату раненого князя Ивана Шуйского. Следом туда же с гордо поднятыми головами прошли игуменья Ольга и царица Мария. Нетрудно догадаться, что, не найдя среди пленных младенца, рассерженные запорожцы собрались перевернуть весь монастырь вверх дном и, значит, рано или поздно они должны были найти ненадежное убежище Феоны. Летом отчасти можно было надеяться на густую зелень растений, но зимой не было и этой возможности. Понимая, что каждая минута промедления увеличивала шансы противника на успех и уменьшала его шансы на жизнь, Феона, прикрываясь кустами волчьего лыка, тенью пронесся к восточным воротам монастыря, очень рассчитывая найти их неохраняемыми. Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Около ворот прохаживались трое караульных. Причем были это уже не черкасы, а литовские мушкетеры. Бойцы, может быть, и не самые умелые, но зато исключительно дисциплинированные. Ждать, что они возьмут и бросят свой пост, не приходилось. Пока Феона прикидывал шансы, не поднимая шума, уложить всех троих, к ним неспешным шагом подошли еще двое, а пять мушкетеров шансов не оставляли уже никаких.
Сбоку тихо скрипнула дверь ближней к нему деревянной избы-кельи, больше четырех десятков которых плотно выстроились вдоль монастырских стен. Феона резко обернулся, направив взведенный пистолет на источник звука.
– Ишь ты! Неужто стрельнешь? – услышал он тихий насмешливый женский голос.
На пороге избы, держа в руках маленький керамический жирник, почти не дававший света, стояла монахиня. Свободной рукой она оправляла на себе мерлушковую шубу[141], в спешке просто накинутую на плечи. На черный апостольник[142] инокини была надета камилавка[143] из куницы, за пояс заткнуты рукавицы из росомахи, а из-под рясы выглядывали мыски голубых сафьяновых сапожек, никак не походивших на обычные в монастырях белые сестринские сапоги.
«Не простая сестрица», – отметил для себя Феона, опуская пистолет, а вслух спросил:
– Ты кто? Как зовут тебя, сестра?
– А как хочешь? – с вызовом в голосе ответила монахиня, строптиво выпятив нижнюю губу. Была она молода, миловидна, но как-то по-мальчишески задириста и непокорна, что явственно отражалось на ее курносом слегка рябом лице.
– Хочешь инокиней Ириной, а хочешь княжной Марфой Вяземской зови!
Феона еще раз бросил внимательный взгляд на лицо черницы, подмечая для себя знакомые черты. Спросил осторожно:
– Ты не дочь ли князя Ивана Вяземского Меньшого?
– Его, – сказала удивленно. – Знал моего отца?
Вместо ответа Феона утвердительно покачал головой. Монахиня на секунду задумалась, потом прошептала, указывая глазами на беззаботно болтающих у ворот мушкетеров:
– Тебя сторожат?
– Нет, конечно, – невесело пошутил Феона, – хлопцы в «Репу»[144] играют. Они мыши…
– А репка кто? – насмешливо спросила Марфа. – Царевна Анастасия?
Феона нахмурился и мрачно произнес, глядя тяжелым взглядом в область переносицы едкой монахини:
– Откуда знаешь?
– А в монастыре секретов нет, – живо ответила она и добавила: – Возьмешь с собой, покажу выход.
Думать о причинах, заставивших молодую монахиню бежать из обители, не было ни времени, ни желания. Ее предложение было единственной возможностью спасения, и Феона согласился без колебаний.
