Узкая дверца возка распахнулась. В проеме показалась фигура человека в сиреневой делии[152] нараспашку, в руке он держал длинный рейтарский пистолет, готовый к стрельбе. Не меняя позы, словно взведенная пружина, Феона раскрутил свое тело обратно, но в последний момент, заметив на шее противника белую колоратку священнослужителя, он резко развернул кисть руки, нанеся рубящий удар не лезвием, а елманью[153]. Священник глухо застонал, выронил пистолет и, схватившись за лицо, залитое кровью, рухнул к ногам Феоны.
Заглянув внутрь возка, Феона присвистнул от удивления. Внутри экипажа, прижавшись к теплой войлочной стенке, сидел испуганный ксендз[154], в черной сутане с пурпурным поясом-фашьей, и целился в него из незаряженного бандолета[155].
– Это не можно! – твердил он на плохом русском, тщетно нажимая на курок пустого карабина. – Меня посылать римский курия! Я есть патер Алоизиус, капеллан папского нунция Клавдия Рангони[156].
– Жаль, что мне некогда, – с явным сожалением произнес Феона, забирая из рук священника оружие. – Я бы нашел для вас достойное место, святой отец, а пока считайте, что вам повезло.
Патер Алоизиус, получив хорошее ускорение под преподобный зад, с диким воем вылетел наружу, угодив головой в придорожный сугроб. Следом туда же полетела его четырехугольная шапочка-бирретта с дурацким помпоном посередине. Феона, тревожно прислушиваясь, выглянул из возка и поманил рукой на удивление не сильно смущенную всем увиденным Марфу.
– Скорее, княжна, да царевну береги, – сказал он мрачно, – поспешать надо, иначе сейчас здесь жарко будет.
– С тобой не страшно, воевода, – озорно улыбнулась Марфа, забираясь в возок, – право слово, женись на мне? Я тебе десяток царевен нарожаю!
Феона только досадливо крякнул, заглянув в дерзкие глаза Марфы Вяземской. Сейчас ему было не до шуток. Разворачивая лошадей, он слышал со стороны южных ворот шум, выстрелы и глухой топот множества копыт. На рысях сюда двигался большой отряд, встречи с которым необходимо было избежать. Кони рванули с места, унося возок в сторону Спасского луга и ледяной переправы через речку Каменку.
Наутро, отстояв службу 3-го часа[157], отец Феона, сопровождаемый Маврикием, решил зайти в монастырское книгохранилище, чтобы узнать наконец, как продвигается работа у Автонома и Гервасия, но те сами поджидали его на выходе из храма. Судя по их сияющим, удовлетворенным лицам, им все же удалось найти в описи что-то, исчезнувшее из библиотеки.
– Выкладывайте, братья! – прямо на месте предложил им Феона, видя нетерпение обоих. – Неужто нашли?
– Нашли! Нашли, отец Феона! – хором загалдели оба инока. – Псалтырь это! Псалтырь Следованная. А более ничего не пропало. Остальное на месте в целости и сохранности.
Отец Феона посмотрел на них строго и переспросил:
– Это точно? Хорошо искали?
– Точнее не бывает, отец Феона, – «успокоили» его монахи, – псалтыри этой нет нигде.
Феона крепко задумался.
– Видишь, Маврикий? – произнес он, не оборачиваясь, в полной уверенности, что ученик стоит за его спиной. – Вероятно, в этой истории я был не прав, а ты молодец!
Не услышав ответ и увидев удивленные глаза Автонома и Гервасия, отец Феона обернулся. Маврикия за его спиной не было.
Слегка озадаченный необычным поведением ученика, отец Феона, перебросившись парой фраз с отцом экономом, направил свои стопы в братский корпус и, поднявшись на второй этаж, увидел послушника у двери своей кельи. Долговязый Маврикий сидел на корточках спиной к проходу, бесцельно подпирая плечом дверной косяк.
– Маврикий, ты чего здесь? – спросил Феона, хлопнув инока ладонью по спине.
От неожиданности Маврикий вздрогнул, пошатнулся, хватая руками воздух, и, с треском распахнув головой дверь, кубарем вкатился в келью.
– Ты всегда найдешь, чем удивить, сын мой, – произнес Феона, заходя следом, – обычно незваные гости таким способом только уходят!
Насмешливый тон Феоны сменился на обеспокоенность, когда он увидел кислое и печальное выражение лица своего молодого помощника.
– Та-ак! – протянул он подозрительно. – Что опять натворил? Признавайся!
– Прости, отче! Лукавый попутал! – загнусил Маврикий, поднимаясь на ноги и осторожно вынимая из-под подрясника предмет, завернутый в кусок белой льняной ткани.
– Это то, о чем я думаю? – спросил Феона, мельком взглянув на сверток. – Следованная псалтырь?
– Она, – потерянно кивнул головой Маврикий, всем своим существом выражая самое неподдельное раскаяние.
Глядя на отца Феону глазами доброй коровы, он передал ему книгу, продолжая причитать и оправдываться:
– Не хотел я ее красть. Только на время взял. Думал, ночью тайнопись разберу, а утром все назад положу!
– Так чего же не положил?
– Испугался, отче!
Феона разглядывал Маврикия со смешенным чувством легкой досады и душевной теплоты, которое часто возникает в общении мудрых родителей с их непутевыми, но оттого не менее любимыми отпрысками.
