Прячась за стенами жилых изб, многочисленных сенников, дровяников и разделявших их глухих заборов, Марфа повела Феону с младенцем на руках в сторону от восточных ворот, уверенно прокладывая дорожку по снежной целине, держа путь к приземистой шатровой башне на северной стороне обители. Несмотря на то что Покровский девичий монастырь хоть и находился на посаде, но серьезных оборонительных задач никогда не выполнял. Башни не имели окон и бойниц. Стены были невысокими и тонкими, к тому же от ветхости и небрежения монастырских насельников в трех местах развалившимися, а проломные места затянуты деревянным острым тыном. Именно к одному из таких мест Марфа и привела Феону. Отсчитав от края башни десять шагов, Марфа остановилась.
– Здесь, – указала она пальцем на стык между бревнами.
Феона ударил ногой в указанное место. Бревна легко разъехались в разные стороны, образовав в деревянном тыне щель около полутора локтей[145].
– Узковато будет! – покачал головой Феона, передавая ребенка на руки Марфе. Порвав кожух в двух местах и до крови расцарапав лоб, он протиснулся в лаз и, не без труда выбравшись с другой стороны, шепотом позвал свою спутницу. Шустрая и подвижная монахиня с видимой легкостью проделала то же самое, только куда ловчее и изящнее. Через мгновение она уже стояла рядом, задорно улыбаясь.
– Ну, – спросила она, – куда нам теперь?
– Нам? – удивился Феона такой настырной дерзости своей новой знакомой. – А ты точно со мной?
– Пока да, – убежденно произнесла она, качая младенца, и, подумав, добавила, кивнув головой на сопящий комок в ее руках: – Одной мне далеко не уйти, да и тебе с этим подарком тоже. Так что пошли вместе?
– Ну и отчаянная ты, княжна Марфа Ивановна, – развел руками озадаченный Феона и вдруг замер как вкопанный.
В следующее мгновенье глаза его сузились и приобрели стальной блеск. Молча зажав беглой чернице рот ладонью, он властно обнял ее за талию и силой повлек в тень полуразрушенного контрфорса[146], плотно прижав спиной к обледенелым кирпичам стены. Причина столь странного поступка объяснилась тут же. Из-за северной башни буквально вылетел крытый возок, запряженный четверкой великолепных богемских рысаков. Возок сопровождала пара конных, вооруженных до зубов, гайдамаков[147]. Проехав шагов сорок, возок остановился. Один из гайдамаков, пришпорив лошадь, поскакал дальше в сторону восточных ворот, а второй, спешившись, достал из-под небрежно наброшенного на плечи белого валяного копеняка[148] кавалерийский карабин и встал с ним у дверей возка, беспечно беседуя с возницей на какой-то причудливой смеси польского и венгерского языков. Впрочем, возница, протирая сухой ветошью ствол рейтарского пистолета[149], взятого из седельного ольстра, кажется, прекрасно его понимал.
Убедившись, что поляки их не заметили, Феона убрал ладонь с губ Марфы и прошептал на ухо:
– Прости, княжна, по-другому нельзя было.
– Да нет, ничего, мне даже понравилось! – тихо хохотнула та, кокетливо оправляя свободной рукой кунью камилавку и апостольник.
Хмурый Феона поднес палец к губам, призывая Марфу к тишине, и, держась в тени монастырской стены, по-волчьи бесшумно направился к возку. Незаметно приблизившись на пять саженей[150], он достал из-за пояса пистолеты и осторожно, стараясь не шуметь, взвел курки.
– А ты их убьешь? – услышал он сзади жаркий шепот Марфы.
– Убью, – сквозь зубы, едва слышно процедил Феона.
– Всех! – ахнула оробевшая вдруг княжна.
– Всех, – сурово подтвердил он раздраженно.
В этот момент ребенок, до того мирно дремавший на руках неугомонной инокини, пару раз вздохнул суетливо и заорал раскатисто и звонко, кажется, пугая самого себя изумительной силой своего голоса.
Времени для раздумий больше не было. Феона быстрым шагом вышел из тени, выставив пистолеты перед собой. Выстрел, и первый пистолет дал осечку, вхолостую рассыпав по полке сноп ярких искр. Следом наступило мгновение, равное бесконечности. Выстрел, и второй пистолет оказался безупречен. Пуля ударила под кадык, чуть выше рукоятки грудины. Гайдамака с силой отбросило на возок, с которого он уже мертвым сполз на снег, оставляя за собой продолговатый кровавый след. Одним отлаженным движением, убрав ставшие бесполезными пистолеты за пояс, Феона выхватил из ножен саблю и, раскрутившись на месте, ударил не успевшего ничего сообразить возницу. Сабля со свистом рассекла воздух. Раздался противный чавкающий звук. Мощный удар отрубил вознице нижнюю челюсть, почти отделив голову от остального туловища. Он забился в предсмертных судорогах и, свесившись на бок, завалился в сугроб, из которого на высоту трех локтей[151] ударил фонтан горячей черной крови, при этом ноги убитого продолжали шевелиться, точно он все еще пытался куда-то уползти от случившейся смерти.
