Тайна Пушкина полностью

Т у р г е н е в. Все газеты пишут о вашей бесподобной игре… Я даже выписал себе. (Раскрывает блокнот, читает.) «…У нее бездна артистического чутья, подсказывающего ей иногда самые неожиданные и, по-видимому, простые, но глубоко трогательные эффекты… Следует признать в ней замечательную «художественную натуру»… А вот еще. (Читает.) «Вам чудится, что со сцены говорит и улыбается вам существо подвижное, живое, шаловливое. Оно как будто идет к вам навстречу, готовое коснуться вас; но только вы протянете к нему руку, и оно словно со всех сторон охватило вас, облило, окатило с головы до ног, как волна прилива, и, как волна прилива, рассыпалось, распалось и исчезло…» Видите, вас сравнивают с волною морскою.

С а в и н а. А вы не выписали из газет, как я в прошлый сезон выступила Эмилией Галотти в трагедии Лессинга и провалилась вместе с пьесой? Я совсем неспособна играть идеальные, отвлеченные типы… символических женщин. Когда в Казани семь лет назад мне пришлось играть «Коварство и любовь», я никак не могла найти настоящего тона для фразы Луизы: «Ты зажег пожар в моем неопытном сердце, и этому пожару не угаснуть никогда». Я учила роль и плакала… Теперь, конечно, я могу сделать такую роль, но все равно она останется мне совершенно чужой… потому что она не от жизни.

Т у р г е н е в. Знаете, что меня особенно поражает в вас? Простота и естественность и, конечно, тонкий вкус. Манерой игры вы напоминаете мне французскую актрису Декле. Она умерла от чахотки, двадцати четырех лет.

С а в и н а. Как Варенька Асенкова… Всего шесть лет играла она на сцене. Не берегла себя. Тоже умерла от чахотки, а ей и двадцати четырех не было… Вот ее портрет. Его подарила мне в день рождения наша артистка, товарка моя, Елизавета Матвеевна Левкеева. Она в два раза старше и любит меня, называет «наша Варенька». «Пусть портрет этот напоминает тебе, Савушка, что сцену бросать нельзя». Я думала часто о судьбе несчастной Вареньки: «Исканья старых богачей и молодых нахалов, куплеты бледных рифмачей и вздохи театралов — ты все отвергла…» Она тоже была любимицею публики.

Т у р г е н е в. Да-да… вспоминаю… О ней ходили легенды, будто была она фавориткою императора Николая I.

С а в и н а. Завистницы всячески старались выставить ее в дурном свете… Но она поняла призвание актрисы… А я… У меня сейчас полное отвращение и к сцене и к жизни…

Т у р г е н е в. Вы давно в Александринском театре?

С а в и н а. Пятый сезон. Думала здесь сойтись поближе с театральным миром, но не нашла того, что искала. Дамы наши сторонятся меня: «Провинциалка», «Бог знает как живет, как ведет себя…» На меня каждый день вешают сто дохлых кошек. Но… Ничего… Как видите, здорова… Только жаль, что мои мечты о товариществе так и остались мечтами… Кроме казенных спектаклей часто приходится продавать билеты в благотворительных маскарадах. У лотерейного колеса до трех-четырех часов утра стою, а к девяти опять в театр, на репетицию… Это особенно утомляет меня.

Т у р г е н е в. Вас всегда провожает толпа поклонников…

С а в и н а. Да… Да… И все они смотрят на меня как на живой товар, и каждый рассчитывает приобрести меня. Это невыносимо!

Пауза.

Т у р г е н е в (встал, подошел к корзине с цветами). Это поклонники присылают?

С а в и н а. Цветы моя страсть.

Т у р г е н е в. Я никогда не встречал таких красивых цветов, как у себя, в Спасском. Моя покойная матушка… Она ревностно следила за садом, где были самые лучшие, самые редкие породы роз, гиацинтов, тюльпанов… Как-то раз кто-то вырвал дорогой тюльпан. После этого всех садовников пересекли… Мать моя любила театр, картины, книги, цветы и… бессердечно относилась к крестьянам, жестоко… Помню, был один крепостной мальчик… У него обнаружились незаурядные способности к рисованию. Был он послан в Москву учиться живописи. И так искусно овладел мастерством своим, что ему дали расписывать потолок в Большом театре. А потом матушка потребовала его назад в деревню, чтобы он рисовал для нее цветы с натуры. Он их писал тысячами… И садовые, и лесные, писал с ненавистью, со слезами… Они опротивели и мне. Бедняга рвался, зубами скрежетал, спился и умер. Я сам боялся матери как огня. Наказывали меня за всякий пустяк, муштровали, как рекрута. Редкий день проходил без розог… Нечем мне помянуть моего детства. Ни одного светлого воспоминания… Моя мать… Помню, она послала на поселение в Сибирь двух парней за то только, что они, вероятно по рассеянности, не поклонились ей. Да простит ей бог все… (После паузы.) Моя биография — в моих произведениях… Почти все, что я видел вокруг, возбуждало во мне чувство смущения, негодования, отвращения… Я должен был уехать, бежать за границу.

С а в и н а. Бежать? Почему?

Т у р г е н е в. Я не мог оставаться рядом с тем, что я возненавидел. Мне нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы сильнее напасть на него. Враг этот был крепостное право… Против него я решился бороться до конца… Нет, я не написал бы «Записок охотника», если бы остался в России.