Тайна Пушкина полностью

С а в и н а. Выучила и пошла… Ужасно волнуюсь, когда играю новую роль. Сомневалась, казалось, что ничего не выходит. Но на спектакле я вдруг почувствовала себя Верочкой… и оттого все мои интонации нашли отклик в публике.

Т у р г е н е в. Это странно… видеть свою вещь на сцене. Никогда я не считал себя драматическим писателем. А все же поучительно для автора присутствовать на представлении своей пьесы. Становишься публикой, и каждая длиннота, каждый ложный эффект поражает сразу, как удар молнии!.. Хорошо, что теперь пьеса является в первобытном виде. Я поставил было себе в ней довольно сложную психологическую задачу… Но тогдашняя цензура принудила меня выкинуть мужа Натальи Петровны, а ее превратить во вдову… Совершенно исказила мои намерения.

С а в и н а. Дирекция не соглашалась на эту пьесу. Говорили, кому это нужно… Нет у нас искусства. Есть большие жалованья, мелкие самолюбия и интриги самого низкого сорта… Пусть будут плохие пьесы, но только чтобы сборы полные… Говорят всякие глупости.

Т у р г е н е в. И глупости имеют свою логику — никогда ничего неожиданного не случается.

С а в и н а. У нас все больше стремятся к переделкам французских водевилей и другим развлекательным представлениям, а драмы, мол, в жизни надоели… Это — драма, истинная драма бедной Верочки.

Т у р г е н е в. Ничтожество нашей жизни страшно. Куда ни ступи, куда ни повернись — в жизни драма. Есть еще господа писатели, которые жалуются, что сюжетов нет. Не о чем писать… Важно только, чтобы был свой голос.

С а в и н а. Конечно. И вдохновение.

Т у р г е н е в. Вдохновение… капризное, как женщина, то приходит, то уходит.

С а в и н а (улыбаясь). Вам это, верно, лучше знать.

Т у р г е н е в (смотрит пристально на Савину). А вы совсем непохожи на актрису. Я представлял вас совсем другою… Отчего у вас такое грустное лицо? Это всегда так?

С а в и н а. Жизнь… Играю и репетирую, репетирую и играю. Каждую пятницу чей-нибудь бенефис, стало быть, новая роль для меня… Устала я неимоверно.

Т у р г е н е в. Когда смотришь на вас, думаешь, что сама жизнь возвышается до идеальной красоты. Вы молоды. И это все… А жизнь! Одна моя петербургская знакомая старуха немка так говаривала: «Жисть подобно есть мух: пренеприятный насеком, надо терпейт».

С а в и н а (смеется). Вот именно: «надо терпейт». (После паузы.) Вы надолго приехали в Петербург? Ваш приезд для всех большая радость… Особенно молодежь встречает вас восторженно. Вас очень ценят и любят…

Т у р г е н е в. Меня «простили»… После долгих лет… После «Отцов и детей». Слово «нигилист» было у всех на устах. Одна дама по прочтении моей книги сказала: «Ни отцы, ни дети» — вот настоящее заглавие вашей повести, а вы сами нигилист». Я признаю справедливым и отчуждение от меня молодежи, и всяческие нарекания… Допустил в романе, видимо, какую-то ошибку, из-за нее на имя мое легла тень. А теперь в Москве молодые профессора давали обед с сочувственными «спичами». В заседании любителей русской словесности такой мне устроили прием, что я чуть не одурел… Общество меня произвело в почетные члены… Этот возврат ко мне молодого поколения очень меня порадовал и взволновал порядком… Теперь-то и совестно жить чужаком…

С а в и н а. Вернитесь, совсем вернитесь на родину!

Т у р г е н е в. Пожалуй, я решился бы вырвать все корни, которые пустил там, в Париже… Но зачем, к чему?.. Наверно, я родился слишком поздно или слишком рано… (Пауза.) Простите, я утомил вас? Если бы вы разрешили вас навестить… Мне бы доставило огромную радость просто побеседовать с вами.

С а в и н а. Право, не знаю… Ну, хорошо… приходите завтра. От четырех до шести я дома. Буду вас ждать.

Комната Савиной. Много цветов. На стене портрет артистки Александринского театра Варвары Асенковой. С а в и н а  уютно устроилась на широкой тахте. Т у р г е н е в  откинулся на спинку кресла, низко склонил седую голову с падающей на лоб прядью волос.

Т у р г е н е в. Я все думаю, отчего в ваших глазах такая безысходная тоска?.. Неужели вас не радует ваше искусство, успех?.. Вы — любимица публики!..

С а в и н а. Ей нужна одна лишь сенсация… Я плачу настоящими слезами перед публикой, которая в это время смеется или щелкает орехи… Я устала, одурела от этой работы, от бессмысленной зубрежки. «Театр есть школа для народа»… Слова великие… Они золотят пилюлю, цепляешься за них, чтобы совсем не потерять к себе уважения.