Тайна Пушкина полностью

Боже!.. Как хороша эта роза! (После паузы.) «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною… Но первый стих остался у меня в памяти: «Как хороши, как свежи были розы…» Теперь зима: мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы…» Я никогда вас не забуду.

Савина обнимает и целует Тургенева. Быстро уходит.

Т у р г е н е в (оставшись один). «Как хороши, как свежи были розы… Свеча меркнет и гаснет… Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Свернувшись в калачик, жмется и вздрагивает у ног моих старый пес, мой единственный товарищ… Мне холодно… Я зябну… и все они умерли… умерли… Как хороши, как свежи были розы…»

На сцене  С а в и н а  и  Т у р г е н е в.

С а в и н а. На другой день я уехала в Москву… Иван Сергеевич часто писал мне. (Перелистывает письма.) «Ваше пребывание в Спасском оставило неизгладимые следы… Я еще короче узнал Вас… Комната, в которой Вы жили, так навсегда и останется «савинской»… Сообщенная Вами новость меня очень заинтересовала, так как дело идет о Вашем будущем».

Т у р г е н е в. Поглядел бы я на вас в ту минуту, когда провозглашали многолетие невесте! Ваше лицо всегда приятно видеть; оно должно было бы быть особенно интересным — именно тогда… Когда мы увидимся, если увидимся, вы мне все это расскажете с той тонкой и художественной правдивостью, которая вам свойственна, и с той милой доверчивостью, которую я заслуживаю — не как учитель — с маленьким или большим «у», — а как лучший ваш друг.

С а в и н а. Мой верный друг…

Т у р г е н е в. То, что свершилось накануне вашего отъезда, — помните, тогда в саду, мне трудно забыть… Когда и где я с вами увижусь? И чем вы будете тогда? Госпожой Всеволожской?

С а в и н а. Не знаю… Ничего не знаю…

Т у р г е н е в. Надеюсь, что вы не оставите меня без вестей о себе… Странное дело! В прошлом году, когда… Ну, вы знаете, что со мной происходило, я ни минуты не думал о вашем браке — мне это было чуждо; а теперь я часто ставлю себе этот вопрос, вероятно, потому, что я крепче и больше привязался к вам.

С а в и н а (читает письмо). «Нет сомнения в том, что Вас побуждает к этому поступку своего рода достоинство — положение Ваше станет более правильным — или нормальным, — но в то же время более зависимым, и в конце концов Вы соедините Вашу судьбу с судьбою человека, с которым у Вас, сколько я могу судить, мало общего. (Задумалась. После паузы.) Надеюсь, что Вы безусловно выгородите себе свободу сценической деятельности… Это для Вас то же самое, что воздух для легких, — и Вы не дадите задушить себя… Оно было бы еще понятно, если бы существовала сильная страсть… Но ведь этого, кажется, нету?» Вы ошибаетесь, милый Иван Сергеевич! Люблю его… люблю… И нет жертвы, перед которой бы я остановилась. Что мне делать? Бежать? Чтобы никто не знал. Куда-нибудь далеко, за границу?!

Т у р г е н е в. Вы мечтаете, как бы хорошо было убежать потихоньку за границу, а я мечтаю, как было бы хорошо проездить с вами вдвоем хотя с месяц, да так, чтобы никто не знал, кто мы и где мы… Представьте-ка следующую картину: Венеция в октябре — лучший месяц в Италии — или Рим… ходят по улицам или катаются в гондоле два чужестранца: один высокий, неуклюжий, беловолосый и длинноногий, но очень довольный; другая — стройненькая барыня с удивительными черными глазами… Положим, что и она довольна. Ходят они по галереям, обедают вместе, вечером вдвоем в театре, а там… Там мое воображенье почтительно останавливается… Но эти мечты так и останутся мечтами.

С а в и н а. Вы работаете или только собираетесь? В газетах сообщали, что вы начали писать новую комедию?

Т у р г е н е в. Заврались. Я начал понемногу работать. Только не комедию. Увы! Я на это не мастер, а то какую бы роль для вас придумал!

С а в и н а. Жаль, очень жаль. Хотя я имею на сцене успех, но он меня не радует. Газеты, правда в шутку, сообщают, что светские молодые люди шьют новые фраки три раза в год: к рождеству, к пасхе и к бенефису Савиной. А наши дамы… — о эти дамы!.. — приезжают в театр специально, чтобы копировать мои туалеты. Ролей настоящих нет. Все твердят: классические пьесы публика терпеть не может. Кому, мол, это нужно? «Овечий источник» называют допотопной пьесой. Что же остается? Да, сцена — моя жизнь или, вернее, отрава… Я отравлена сценой. Если бы мне не пришлось «умирать» на сцене хотя бы раз в месяц, я умерла бы в самом деле. Поэтому я не могу играть искусственно… Нет, уйду я со сцены, совсем уйду!