Тайна Пушкина полностью

П у ш к и н. Они достаются мне через труды, а труды требуют уединения… Здесь я не работаю. Я не знаю, что предпринять!.. На мой товар спросу нет, перо валится из рук. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем неспокоен.

Н а т а л и. Уедем из Петербурга, уедем! Хотя бы на время. Я готова ехать с детьми за тобою.

П у ш к и н. В деревне я бы много работал. Никто не мешал бы мне думать… думать до того, что голова закружится… Но как оставить Петербург?.. Как брошу я журнал, да и архивы… мой Петр.

Звонок.

Да и некуда нам ехать. Я собирался быть этой осенью в Михайловском… видно, в последний раз… Как оно мне ни дорого, придется все же его продавать. А ехать с малыми детьми в Болдино?.. Там и дома господского нет.

Н и к и т а (входит). Петр Александрович Плетнев.

П у ш к и н. Проси, проси!.. И дай, Никита, мне одеться.

Н и к и т а. Слушаюсь.

Н а т а л и. Не буду вам мешать. Дай мне, пожалуйста, ту книгу в зеленом переплете… «Опасные связи».

П у ш к и н. Шодерло де Лакло?! Зачем тебе марать воображение? У тебя и так горячая голова, а нравы в этом свинском Петербурге не из лучших. Ты скверных книг не читай!..

Н а т а л и. Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель. (Уходит.)

П у ш к и н. О бедность! Затвердил я наконец урок твой горький! Чем я заслужил твое гоненье, властелин враждебный, суровый сна мучитель?

П л е т н е в (входит). Все ждут от него подвига, а он валяется в постели, гуляка праздный!..

П у ш к и н. Здравствуй, душа моя!

Здороваются.

Подвиг — вещь сокрытая.

П л е т н е в. Дух праздности и уныния — вот два величайших врага человека!

П у ш к и н. В тебе дух смиренномудрия. (Смеется.) Я работал до первых петухов, спасался от тоски. Когда я пишу, только тогда знаю истинное счастье.

П л е т н е в. Все про Петра Великого материал собираешь?

П у ш к и н. Я еще не могу досель постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас. Я пойду одеться, а ты посмотри на столе. Разного товару заготовил. (Протягивает листок бумаги.) Эту пиесу ты еще не знаешь. Я скоро. (Уходит.)

П л е т н е в (читает). «Из Пиндемонти». Опять… подражание итальянскому. Зачем это ему? (Читает.)

(После паузы.) Так досель он не писал… Зреет умом и силой выражения. (Берет со стола другой листок, читает.) «О скоро ли я перенесу мои пенаты в деревню… Поля, сад, книги, труды поэтические — семья, любовь… Религия, смерть…»

П у ш к и н (входит). Что скажешь, мой критик строгий?

П л е т н е в. Пиеса твоя прекрасна! Сила ее в достоинстве мысли.

П у ш к и н. Что же составляет достоинство человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек.

П л е т н е в. Зачем только сия мистификация — подражание итальянскому. В пиесе весь ты сам.

П у ш к и н. А «чуткая» ценсура? Ты еще в тисках ее не побывал! Никогда русские писатели не были столь притеснены, как нынче!.. А я более всех!.. Уваров негодяй и шарлатан. А его клеврет Дундуков преследует меня своим ценсурным комитетом.

П л е т н е в. Твой ценсор — государь.