Лиси тогда нашла записную книжку, между страницами которой кто-то засушил цветок. Кас сказал, что это ирис. Один из тонких, все еще хранивших синеватый оттенок лепестков тотчас осыпался, едва Лиси оторвала цветок от страницы, деформированной соком.
Они видели цветы прежде, но в основном на фотографиях.
– Какой красивый, – выдохнула тогда Лиси, а Кас бережно взял ее ладонь.
– Я бы хотел подарить тебе такой. Только, ну, поживее.
Оба улыбнулись, а потом не сговариваясь потянулись друг к другу. Самого поцелуя Лиси почти не помнила. А вот прикосновение пальцев Каса, нежное щекочущее движение, каким он заправил волосы ей за ухо, обжигало огнем кожу на виске и шее всякий раз, когда Лиси вспоминала тот момент.
Теперь Лиси стояла напротив большого окна. Смотрела на горевшие вдалеке вершины нового центра – Пиков – и ежилась от холода. Через час ее затрясло. Не то к Лиси вернулся тремор, не то она околела от холода.
Кас так и не появился и на звонки не отвечал.
И Лиси, едва удерживаясь от слез, ушла. В конце концов, какими бы приятными ни были воспоминания – ради них не стоит мерзнуть.
Всем до жути хотелось напиться, но звезды не сошлись.
По случаю их с Михаилом свадьбы заказали из Розанды три ящика игристых вин. Только чуть-чуть они не доехали – в поезде из Излучинска вина перемерзли. Бутылки остались целы, но напиток в них испортился. Василий Иванович из нейрохирургии накануне предложил открыть бутылочку – не то беспокоился за здоровье гостей на праздничном банкете, не то больно устал за последние дни. Как бы то ни было, бутылку откупорили, и оказалось, что дорогое вино напрочь потеряло и вкус, и аромат, и игристость.
– Чтоб его! Может, в Розанде такое и разлили? – ругался Василий Иванович. – Ох, не тот нынче климат для виноградных лоз, хоть бы и в Розанде!
Потому на праздничном застолье вдоволь напиться можно было разве что компотом поварихи тети Марины. Еще ходил слушок про самогон на подгорелой морковке, который потихонечку разливал под столом аспирант Димка. Но Тамаре до Димки дотянуться не было никакой возможности.
Свадебного платья в «Роксколле» не нашлось, но Тамара смогла заказать по блату из Излучинска молочно-белый костюм с шелковым бантом на воротничке и теперь, как подобает невесте, сидела во главе праздничного стола. Под пристальными взглядами работников «Роксколла», научных сотрудников и всех их подопечных.
Филонин держал за тонкую ножку фужер с компотом и поводил им в ритм своей речи так элегантно, словно в нем и впрямь плескалось дорогое вино.
– …Если бы я знал, что рядовой дружеский визит в «Роксколл» станет для Тамары Николаевны поистине судьбоносным, я бы Михаила Геннадьевича предостерег: «Беги, Миша, беги! Беги, сейчас тебя захомутают!» – говорил Филонин, и всякой его шутке публика охотно смеялась.
Тамара находила его талантливым оратором. Ей самой это поздравление казалось вполне искренним, хоть она и замечала: чем больше Филонину наливают под столом, тем обиженней становятся взгляды, которые он украдкой бросает в ее сторону.
– Вот сейчас гляжу на вас, и думается мне, что Михаил Геннадьевич только счастлив, что его захомутали, – продолжал Филонин. – Что же, пришла пора! Не все о карьере думать, надо и семью строить. Сейчас оторваться друг от друга не можете, а брак, знаете, дело долгое. Желаю все трудности, если они у вас возникнут, с успехом преодолеть! Жить душа в душу, идти по жизни рука об руку! – Он сделал паузу и, едва заметно скрежетнув зубами, громко сказал: – Совет вам да любовь!
– Совет да любовь! – эхом отозвался зал. Все тут же поднялись на ноги с бокалами в руках и закричали один громче другого: – Горько! Горько! Горько!
Михаил Геннадьевич (Тамаре до сих пор неловко было называть его только по имени) оказался человеком тактичным в доску. Поцелуи на публике его заставляли краснеть. Потому всякий раз, заслышав пошлый призыв «горько!», отдавал дань традиции так: сначала нежно брал Тамару за руку и целовал тыльную сторону ее ладони, а потом уже в губы. За один только этот изящный жест, за робкий поцелуй Михаила стоило полюбить.
И хоть любви к Тайгину Тамара никакой на самом деле не испытывала, она находила, что мужа выбрала лучшего, чем заслуживала. Она удивлялась тому, как щедра и благосклонна к ней жизнь: своих целей Тамара добиваться умела, но в качестве приятного бонуса зачастую получала что-то бесценное, чего не могла понять сердцем.
– Ну что вы, в самом деле! Совсем без страсти! – закричали им. В десятый раз этот изящный жест не прокатил. – Хоть обнимитесь, что ли! Все свои же, ну!
Тамара почувствовала, что кто-то подтолкнул ее ближе к Михаилу, и тотчас вспыхнула от гнева.
– Краснеет, краснеет! Михаил Геннадьевич, ну!
Тогда Михаил положил ей руку на талию и притянул к себе. Тамаре сначала было неловко, но она улыбнулась и подшагнула ближе.
– В-о-о-о-от! – Гости засмеялись и с одобрением захлопали. Тут у Тамары в груди затрепетало.
