– Я Заша, очень тебья любить! Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы у нас был айн кинд!
– Киндер? – переспросил Русаков, почувствовав в этом слове что-то непривычное.
– Да, кляйне беби, – сказала Керстин с улыбкой на лице и показала руками как она прижимает мнимый образ ребенка к груди. -Кляйне киндер….
Её руки нежно и медленно, коснулись его тела, и какая–то дрожь прокатилась от затылка до самых пяток. В эти минуты неземной страсти, Русаков почувствовал, что на свете, нет прекрасней и ближе этой девчонки, с которой ему было удивительно хорошо.
– Мне с тобой очень гут, –сказал Русаков, рисуя пальцем на спине девушки какие–то узоры или буквы.–Это лучший вечер в моей жизни. Я буду помнить об этом празднике души и тела до конца своих дней.
– Туй больше не будишь лубить, – спросила немка.
– А как ты думаешь?
– Их не хочу думать, я хочу тьебя лубить.
Керстин, осознала, что пришло время, рассказать Русакову, что их сексуальные игры уже имеют необратимые последствия. Она опять заплакала, и еле слышно произнесла. –У менья будет кляйне беби –киндер. –Что ты сказала, –спросил Русаков.–Нох айн маль….
– У менья будет киндер…. Я через шесть месяц стану мутер…. Теперь, до Сашки дошло, что время романтических отношений подошло к концу. Новость о том, что немка станет матерью через полгода, а он отцом ошеломила его, выбив почву из–под ног. Он сел на край тахты, обхватил голову руками и тихо сказал:
– Теперь мне все понятно. Вот почему вы не стали пить вино…. Как я не догадался раньше. А что и Эрика, тоже ждет киндер?
Он показал руками на округлый живот. Керстин улыбнулась и, закивав головой, сказала обнадеженным голосом:
– Я–я–я она тоже будет мутер….
– А папа конечно Виталий?
– Я Виталий, – сказала Керстин, и в этот момент внизу на первом этаже послышался странный грохот. Это по лестнице топал Демидов. Не успел Русаков накинуть на себя одеяло, как в комнату влетел растрепанный и возбужденный «Ташкент».
– Не, ты братан, слышал новость, – закричал он, вскочив в комнату.
– Что случилось, – спросил Русаков, еле сдерживая смех, чтобы не выдать о своей информированности.
– Что, что мы с тобой братец дотрахались! Ты знаешь, что моя Эрика беременная? Ты знаешь, что твоя Керстин, тоже беременная и теперь подбивает Эрику рожать, – кричал Виталий, в состоянии паники.
– А ты, что не знал, что от секса получаются дети? – спросил Русаков, или ты думал, что их приносит аист….
– И ты мне это так спокойно говоришь, – сказал Виталий.
– А что мне волосы на жопе рвать, как это делаешь ты. Или мне биться, головой об стену.
Виталий удивленно хмыкнул, и, поставив руки на бедра, встал перед Русаковым в позе взбешенного «старшины роты».
– Ты, придурок, как себе это понимаешь? Как ты считаешь – я хочу становиться папашей в семнадцать лет?!
– Если ты хочешь слышать мое мнение, то лично мне до лампочки, –сказал Русаков.–Хочешь ты, или не хочешь, это уже свершилось, и этого уже не исправить. Так, что хочу тебя поздравить – вы сударь, скоро станете папой, – с издевкой в голосе сказал Русаков.
– А как же поступление в училище? Как наша карьера в КГБ? Ты, что забыл, что если об этом узнает «Молчи», то будет нам поступление военное училище. В ПТУ нас с тобой хрен возьмут….
В комнату следом за Демидовым без всякого стеснения вошла обнаженная Эрика. По её щекам текли слезы, и Керстин увидев заплаканную кузину, спросила:
– Что случилось Эрика?
– Что – что я рассказала Виту, что у меня и у тебя будут дети. Он сказал мне, чтобы я делала аборт, – сказала девушка, лопоча на своем языке.
– Что она сказала, –спросил Русаков друга.
– Сказала, что я против, и не хочу быть папашей. Я говорил ей мне еще рано. Надо учиться, чтобы делать карьеру.
Русаков привстал с тахты, натянул на себя джинсы, майку, рубашку и только после этого сказал:
– Козел ты «Ташкент»!
– Кто я козел?! – заревел «Ташкент», и стукнул Сашку прямо в переносицу. Кровь не заставила себя ждать. Русаков набычился от обиды, рукавом вытер рожу, и, изловчившись, стукнул «Ташкента» в подбородок. От неожиданного удара тот упал на спину, и покатился по лестнице на первый этаж. Русаков бросился следом. Друзья вцепились друг в дружку, словно гладиаторы на сцене Колизея. Они катались по полу, обмениваясь ударами, рычали, кусались, осыпали друг дружку проклятиями.
Для экзальтированных немок, это был настоящий шок. Они не могли понять, что случилось между друзьями. Немки опешили настолько, что забыли, что обе раздеты и стоят в чем их родила мать. Они, визжали, вспоминая всех святых и немецких богов, затем бросились на первый этаж, где увидели следующую картину:
Русаков с разбитым носом сидел верхом на Демидове, выкручивая ему руки, которые тот тянул к его горлу.