Богомаз Лукиан, стоявший поодаль от галдящей толпы, видел, как на потемневших иконах, каких-то несколько дней назад вызывавших благоговение паствы, теперь прыгала взбудораженная толпа, бесчестила, калечила и уничтожала нарисованное. Солдаты собирали поруганные обломки в охапку и швыряли их в разгоревшиеся костры.
– Опомнитесь, люди! Христа, Богородицу и святых стали изображать сразу после их смерти, – неистово возражал патриарх Герман, – чтобы верующие не позабыли их прекрасный облик. Иконописцы изображают их и сейчас! Такими рисунками украшались наши дома и наши храмы, чтобы мы никогда не забывали, что в каждом из нас живет Бог!
– Что же это за Бог, когда вы скоблите с икон краску, а потом кладете ее в вино, а то и смешиваете с приправами? – возражал Матфей. – Вы считаете, что святость от икон попадет и в вас? Только истинное тело Христа может уберечь вас от геенны огненной.
Костер из икон и деревянных статуй, изображающих святых и сцены из Библии, разгорался все выше. Казалось, что пламя скоро перекинется на икону, висевшую на воротах дворца, с которой Иисус Христос с грустью наблюдал за происходящим: «Не
Тучный, где-то даже нелепый в просторных темных одеяниях священника Герман имел сильный высокий голос и легко перекрикивал волновавшуюся толпу:
– Иконы святы, потому что на них изображены наши святые, а их святость переходит и на иконы. А иконы Христа и Богоматери есть не что иное, как они сами! Как же в таком случае нам не почитать их образы?
– Изготовление икон – это промысел дьявола! Только он хочет видеть, чтобы лики наших святых мы представляли в искаженном виде, – выкриками опровергал слова патриарха настоятель храма Святой Ирины.
Из ворот в сопровождении дворцовой охраны вышел Порфирий и прокричал:
– По приказу императора я снимаю с ворот дворца икону Христа, не имеющую никакого отношения к нашему Богу. Она подлежит немедленному уничтожению!
Солдаты подтащили длинную лестницу к воротам, где на металлическом крюке висела икона Христа. На площади стало невыносимо тихо, присутствующие наблюдали, как Прокопий, поднимаясь, ступень за ступенью, приближается к святому образу. В какой-то момент спафарий приостановился: глаза Христа на старой иконе яростно вспыхнули красным цветом, и рука, готовая было сорвать икону с крюка и швырнуть вниз на поругание озлобленной толпе, вдруг неожиданно застыла. Но в следующее мгновение очи Христа приняли прежнее печальное выражение, Прокопий облегченно выдохнул: «И могло же такое показаться! Это всего лишь отблеск от костра, неистово разгоравшегося внизу».
– Прокопий хочет убить нашего Христа! Он – Иуда! Он продался за тридцать серебреников! – прозвучал голос блаженного Иакима, проживавшего в храме Святой Софии. – Не дадим Христа на поругание!
Толпа, будто бы дожидавшаяся именно этого клича, взволнованно колыхнулась, а потом медленно, но угрожающе двинулась прямо на главные ворота священного дворца. Подобно морской пенящейся волне, накатившей на песчаный берег, она вобрала в себя всех стоявших, легко потеснила стражу, ощетинившуюся копьями, и вплотную приблизилась к воротам. Лукиан, не в силах сопротивляться людскому течению, двинулся вместе со всеми.
Спафарий успел сорвать с крюка икону, и она, падая с пятиметровой высоты, громко раскололась о брусчатку, и через Божий образ глубокой незаживающей раной прошла длинная глубокая трещина. Верующие, собравшиеся на площади, в ужасе ахнули в один голос, а потом в гневе устремились к воротам и перевернули лестницу. Прокопий больно ударился спиной и громко прокричал:
– Стойте! Остановитесь!
Его никто не слышал. Упавшего чиновника десятки ног втоптали в булыжник, долго тешились на распластанном теле, а когда он перестал подавать признаки жизни, отхлынули волной, оставив на камнях растерзанный труп, залитый кровью.
Басилевс Лев III через небольшое окошко в Приемном зале наблюдал за беснующейся толпой; стиснув кулаки до боли в суставах, он поманил к себе главнокомандующего.
– Ты не только главнокомандующий армии ромеев, но еще и священник. И должен понимать лучше всех, что здесь происходит. Не разочаруй меня.
– Да, мой император! Я все понимаю… Все, кто причастен к смерти Прокопия, будут арестованы.
Тяжелая пехота, закованная в латы и вооруженная мечами, по взмаху руки главнокомандующего врезалась в толпу собравшихся и принялась разгонять их ударами щитов. Слышались проклятия. Раздавались крики ужаса. На землю упали первые поверженные. Верующие отступили, а потом, поддаваясь все большему натиску гвардейцев, разбежались по узким улочкам. Остались только самые непримиримые и отчаянные, в своем большинстве константинопольские монахи и богомазы, продолжавшие отбиваться от напирающих гвардейцев. Не то от ярости, не то от бессилия, вооруженные лишь палками, в какой-то момент они даже сумели потеснить тяжелую пехоту, а потом, сдавленные со всех сторон, прекратили сопротивление.
– И ты туда же, старый! Не сидится ему дома! – ожесточенно выкрикнул рослый пехотинец, шагнув к вышедшему из толпы Лукиану.
