Нетронутым островком посреди полыхающих костров в Константинополе оставался собор Святой Софии, тронуть который не решились даже самые непримиримые иконоборцы. Священники, служившие в соборе и ежедневно зажигавшие лампады перед иконами, понимали, что покой ненадолго и грядет время, когда вероотступники постучатся в его святые двери.
Старый Лукиан остановился перед иконой Божьей Матери, написанной им еще на заре своего послушания. После нее он написал не одну сотню икон на разные сюжеты из Библии; писал жития святых, лики Христа и Богоматери, но так и не сумел превзойти мастерством свою первую работу. Теперь уже и не успеть, а хотелось бы… Взирая на образ с высоты прожитых лет, Лукиан понимал, что икона была совершенная, как если бы его десницей писал сам Господь.
Самым удивительным и таинственным в иконе оставались глаза, способные заглянуть в глубину души и прознать самые потаенные мысли. Взор Богоматери менялся. Ее глаза могли смотреть с укором, если требовалось устыдить; могли взирать ободряюще, когда нужно было вселить надежду. Сейчас Богородица взирала сурово.
Поставив перед образом свечу, Лукиан помолился. Кто-то бережно положил на его плечо ладонь. Обернувшись, старец увидел патриарха Германа, постаревшего за последние несколько дней лет на десять. В густые длинные волосы серебряными прядями вкралась седина. И сам патриарх как-то потускнел, сделался ниже ростом, а в глазах, по-юношески живых, застыла неизбывная скорбь.
– Скоро иконоборцы придут и в собор Софии. У меня нет больше власти, чтобы противостоять им, – произнес патриарх. – Забирай икону Божьей Матери, это лучшее, что есть у нас в храме, и уезжай в Равенну. Там тебе помогут, в обиду не дадут. Пойдешь в церковь Святого Иоанна Богослова, евангелиста, и передашь настоятелю письмо от меня, – протянул иерарх свиток, – он приютит тебя и спасет икону. А дальше – как Господь рассудит.
– Самое главное – икону спасти, а до меня, – махнув рукой, старый иконописец добавил: – Чего уж там… Не пропаду! А правду говорят, что ты басилевса еретиком назвал?
Сурово глянув на старика, патриарх отвечал:
– Правда… Разве ты думаешь иначе? Государству и Церкви не нужен такой басилевс, который разуверился в святости. По всей Державе ромеев против его решения народ восстал. Население Эллады и Цикладских островов провозгласило себе нового басилевса. Папа Григорий II недоволен иконоборчеством императора, написал ему гневные грамоты, чтобы он прекратил сжигать иконы и священные тексты, перестал преследовать верующих. В Риме портреты Льва III бросают на землю и топчут ногами, а его статуи повсюду разбивают кувалдами и сбрасывают в сточные канавы.
– Обращение папы для басилевса не указ, он продолжает святотатствовать, – буркнул Лукиан.
– Это правда, – с горечью признал патриарх Герман. – Час назад иконоборцы ворвались в храм Святого Луки и порубили мечами расписной алтарь, а потом выбросили его на растопку.
– Может, стоит попытаться выступить на Верховном совете и склонить священников на свою сторону? – подсказал Лукиан.
Выдержав паузу, патриарх Герман продолжал негромко:
– Вчера басилевс позвал меня на Тайный совет вместе с другими иерархами… Я пришел… Пытались уговорить меня, чтобы я подписал документ, от имени Церкви осуждающий иконы и фрески, чтобы я во всеуслышание заявил, что от них исходит зло. А когда я отказался, тогда они стали требовать, чтобы я снял с себя омофор и отрекся от епископства.
– Святейший, ты же не отрекся от епископства?
– Кто же тогда станет защищать паству, если я отрекусь? Кто тогда скажет слово истины так, чтобы она была услышана?
Свеча почти догорела, и крохотный огарок осветил скорбный лик Богородицы. Пламя чутко отзывалось на дыхание священников, слегка колыхаясь.
В храме было тихо и скорбно. Любовь ушла. Молящиеся, склонившись перед иконами, просили о своем. Чела святых собраны в глубокие морщины, лики потемнели от принятого горя, глаза переполнены страданием. Запах ладана, настоянный на благовонии горящих свечей, казался насыщенным и терпким.
– Нужно торопиться, – сказал патриарх Герман, – тебя ждет в гавани корабль. На нем будут еще некоторые святыни, которые я хочу спасти. Нужно будет переправить их в Рим папе Григорию II, ты лично передашь их ему в руки. Буду спокоен, если ты их будешь сопровождать, – протянув свернутый свиток, продолжил: – Это письмо для папы, в нем я расписал все испытания, что претерпела наша Церковь. Хотелось бы, чтобы он нам как-то помог…
Вышли из ворот храма Святой Софии и разместились в патриаршей карете. Икону Богородицы, плотно обернутую холщовой тряпицей, Лукиан положил себе на колени. Возница тронул поводья, и жеребцы слаженно потащили карету, мелко затрясшуюся на неровностях дороги.
