Испивший после жаркой баньки медовухи, он пребывал в благодушном настроении, даже пошутил по-своему, как государь, вот только от господского веселья по коже пробежала неприятная дрожь.
– Батюшка, да не в чем мне виниться, – горячо заверил Коробов, – наговаривают, злыдни! Чист, как утренняя роса! Верой и правдой служу!
– Так уж и чист? – сощурился самодержец. – Все у меня воруют, а ты, стало быть, чист? Куда ни глянешь, так одни казнокрады. Неужто не воруешь?
– Не приучен я к воровству, батюшка.
– Кхм… Ишь ты, не приучен… Может, и в самом деле не врешь. Что я тебя позвал-то… В Константинополь к туркам поедешь. Падишаху Селиму письмо от меня повезешь. Что-то ты с лица малость спал. Уж не тяжко ли тебе? Может, с похмелья мучаешься?
– Не с похмелья, государь. Просто подумалось, как же я с этими басурманами разговаривать буду? Я же, государь, не знаю ихнего басурманского языка. Скажешь не то, так они и голову отрубят.
– Не отрубят, – хмыкнул Василий Иванович, – послов они не трогают. Поедешь с Василием Копыл Спячим. Он давно с крымскими татарами торгует, басурманский язык хорошо знает. Я его с милостыней на Афон посылаю к монахам. Занедужилось там чернецам, помочь им надобно. А еще хочу, чтобы он к нам богослова Максима Грека с братией привез. Пусть переведут для нас с греческого Божьи книжки и Толковую Псалтирь. До Константинополя вы вместе едете. А еще посол с тобой османский будет… Так что не заскучаете… Твоя задача, Василий, вот какая… Похлопочи о заключении союза между Оттоманской Портой и Русским государством с обязательством помогать друг другу. Мы не маленькие какие, у нас сила имеется! А в особенности нам помощь Селима нужна против Литвы и Крыма. Пусть падишах Селим запретит союзные отношения Крыму с Литвой. Сигизмунд I тоже у турецкого султана поперек горла стоит, так что думаю, поможет.
– Сделаю, государь-батюшка, все, что в моих силах, – клятвенно заверил думный дворян.
– И еще даю тебе очень важное поручение… Нужно константинопольскую икону Божьей Матери забрать у турок, – хмуро продолжал самодержец. – Матушка моя покойная мне это наказала, не могу я ослушаться ее последней воли.
– А где находится эта икона?
– Не знаю, – честно ответил государь. – Прежде она находилась в храме Святой Софии. Теперь ее там нет… Христианский собор турки перестроили в большую мечеть Айя-София.
– Икона может не сохраниться, басурмане могли ее уничтожить, – высказался Коробов.
Такие иконы не пропадают, – убежденно заверил Василий Иванович. Помолчав, продолжил: – Падишах Селим – большой охотник, особенно любит он соколиную охоту. Я подарю ему лучшего своего сокола, против такого подарка ни один правитель не устоит! – и довольно заулыбался. – Даю тебе на сборы три дня. А там с Богом!
Добравшись до Москвы, профессор Хампель позвонил своему старинному приятелю Винченцо, с которым восемь лет бок о бок проработал в Ватикане. За прошедшее время священник значительно продвинулся по карьерной лестнице и из рядового священнослужителя дорос до архипресвитера кафедрального собора и теперь каждую вечернюю службу сослужил кардиналу-епископу[30] субурбикарной[31] епархии Альбано в его священнических обязанностях.
Возможно, что Винченцо сумел бы достигнуть и более высокого статуса, если бы не его поразительное жизнелюбие. Его трудно было представить без улыбки и совсем невозможно скорбящим. В какой-то степени он нарушал неписаные правила Церкви: не следует проявлять сильного жизнелюбия, как и не нужно впадать в тягостное уныние.
Глядя на его полноватое лицо, трудно было поверить, что порой он изматывает себя многодневными постами. Винченцо больше походил на деревенского тюфяка, проживающего в бесконечном празднике. В действительности это было далеко не так. Как и большинство людей, архипресвитер Винченцо пережил немало горестных дней, вот только в отличие от большинства людей он умел неприятные переживания складывать в ячейки души, где они со временем умирали.
За прожитые годы у него накопился ворох самых разных драматических воспоминаний, которые он не осмелился бы раскрыть даже на смертном одре: начиная от тайной любви, расколотившей вдребезги его доброе влюбчивое сердце, до кончины родных и близких. Не будь на нем черной сутаны, смотревшейся как непробиваемая броня, он бы легко сошел за бойкого смешливого трактирщика, умеющего потчевать своих гостей не только сладким вином, но и развеселыми удалыми историями из собственной бесшабашной молодости.
С ним было легко. Уютно. Тепло. Общение напоминало веселый римский праздник. И встречу с ним профессор Хампель торопил.
Долго ждать не пришлось, трубку подняли сразу после первого гудка.
– Слушаю.
– Здравствуй, отец Винченцо, – узнал профессор голос своего старинного друга.
На том конце связи всего-то небольшая запинка, после которой прозвучал вскрик вспугнутой птицы:
– Что?! Это мой друг Адольф?!
