Не такой реакции она ожидала. Чжунсок произнес это тихим спокойным голосом. Выслушав ее откровения о нелегкой доле, он пытался ее утешить – и она всхлипнула, почувствовав это.
– Прямо как у меня, – добавил Чжунсок, словно обращаясь к самому себе и глядя куда-то в потолок теплицы.
Соджон ничего не могла на это ответить.
Чжунсок снова долго молчал. Лишь глубоко вздохнул, оглядел теплицу, и его взгляд на мгновение задержался на грядке. Затем он долго смотрел на землю у себя под ногами.
– Знаешь, когда я сам занялся здесь садоводством и огородничеством, я впервые задумался о значении почвы. Что посеешь – то и пожнешь, так ведь говорят? Я, конечно, только любитель, и мне еще рано говорить что-то с видом эксперта о почве… но я… словно… почувствовал себя живым? Я начал задумываться – что я посажу в свою почву? Все мои решения – они станут зерном. Что из него вырастет – какие они породят результаты?
Кан Чжунсок улыбнулся спокойной улыбкой, глядя на Хан Соджон.
– И это все благодаря тебе. Из-за тебя я впервые обратил внимание на огород и прикоснулся к земле. Я впервые в своей жизни вот так, сидя на корточках, собирал урожай, поливал землю, удобрял ее… Когда ты с любовью растишь что-то для того, чтобы отдать это любимому человеку, и видишь, как он с удовольствием это ест, – ты испытываешь непередаваемое счастье. Счастье делить радость жизни с тем, кого любишь. И все заиграло новыми красками – благодаря тебе я по-другому взглянул на свою жизнь.
Реакция Кан Чжунсока удивила Хан Соджон.
– «Почему деревья скрывают сиянье своих корней?» – этим вопросом задавался поэт Пабло Неруда. Они в земле, скрытые от чужих глаз, но именно корни держат дерево. Говорят, что если идешь один – можешь пойти быстро, но если идешь с кем-то – можешь пойти далеко. Я теперь хочу идти вместе с как можно большим количеством людей. Корни должны быть здоровыми и крепкими, чтобы дерево могло расти и давать плоды. И буду искать разные способы, чтобы достичь этого. Я понял, что это моя задача. Но для этого мне нужна ты, понимаешь?
Он снял резиновые перчатки и взял Хан Соджон за руку. Его рука была теплой. Соджон не могла ничего сказать.
– Ты думаешь, что я полюбил тебя согласно плану Академии? Нет. Я же не дурак. Я оценил тебя по достоинству и признал твои способности. У тебя поразительная способность к эмпатии. Я по-настоящему влюбился в тебя в тот день, когда вы играли с Лэсси в теплице, – ты дала волю эмоциям. И я знал, что ты догадалась о моем прошлом – хоть и не понимал, каким образом. Но благодаря этому ты стала для меня утешением – ведь я никому не рассказывал о своей тайне, рубцом оставшейся у меня на сердце. Я знаю, что ты иногда тайком ездила в Кохын – и там заботилась о моей матери. Я люблю тебя – и не потому, что Академия промыла мне мозги.
Как и сказал Кан Чжунсок, Соджон действительно иногда ездила в Кохын. Она в шутку причитала, что ей уже даже снится этот суп из квашеной капусты – настолько она поражена его вкусом. И мать Чжунсока каждый раз вытирала слезы, когда видела ее.
Хан Соджон старалась как можно подробнее рассказывать ей о Чжунсоке – ее сыне. Какие блюда он любил, какое выражение лица у него было, когда он играл с Лэсси, как иногда он засыпал, облокотившись на стул, и как храпел, когда уставал. Она также рассказала, как он обожал креветочные чипсы и медовые пирожки, съедая по пачке каждый вечер, и шутила, что скоро у него появится животик. Тогда мать Чжунсока смеялась, говоря, что он остался верен своей привычке – он любил их и в детстве. И радовалась, что Хан Соджон хорошо заботится о ее сыне.
– Пусть не любовь – мне достаточного того, что ты по-прежнему будешь моей коллегой и соратницей.
Хан Соджон рассказала ему все о Ли Джинуке. Он прожил гораздо более насыщенную жизнь, чем сам думал. Испытания и страдания закалили его – его раны постоянно то кровоточили, то снова заживали – и превратились в рубцы. А сам он превратился в мощное дерево, крепко стоящее на земле, – его было невозможно пошатнуть.
Хан Соджон заплакала. Как же ей быть с этим человеком, который так ее понимает, сопереживает и поддерживает? Сквозь слезы она увидела незаметно подошедшего Лэсси; тот махал хвостом и, словно пытаясь ее утешить, лизнул ее в щеку. Ну как тут было не улыбнуться? Хан Соджон, вытирая слезы, улыбнулась и погладила Лэсси.
И вдруг вместе с пронизывающей болью к ней пришло осознание. Она поняла, что для нее сейчас самое важное, что ей нужно достать во что бы то ни стало, – даже если для этого придется перешагнуть через саму себя. Стоило ей на минуту расслабиться, рассказав все Кан Чжунсоку и освободившись от груза совести, она снова столкнулась с реальностью: вокруг нее словно сдвигались стены.
Деньги. Ей нужны были деньги – и очень много. И надолго – не только на первое время, но и на будущее. Ей нужно было оплачивать расходы на психиатрическую больницу, посылать средства в Австралию – на жизнь и еще на обучение Сохён. Она взяла на себя ответственность за все это. И на все это нужны были деньги.
