На этом наш разговор прервался. Поэтому я был поражен, когда узнал, что в тот же вечер он виделся с Леонардо. Неосторожность учеников Леонардо не только подтвердила, что библиотекарь скрывал от меня такой важный факт, как дружбу с Леонардо, но и поведала о том, что человек, которого я считал своим единственным другом в этом монастыре, донес на меня.
Но почему?
Я искал библиотекаря повсюду. На его пюпитре лежали два тома произведения епископа Воражина, которые он мне показывал накануне вечером. На обложке крупными тиснеными буквами значилось:
Библиотекарь действительно пытался отвлечь мое внимание от этой книги или мне это только показалось? Но почему?
Вопросы множились в моей голове. Я хотел, чтобы брат Александр мне кое-что объяснил. Тем не менее, где бы я ни спрашивал о нем — в церкви, в кухне или возле келий, — никто не знал, где он. Да я и не мог проявлять чрезмерную настойчивость. Во все прибывающей толпе желающих присутствовать на погребальной церемонии было нетрудно потерять из виду щуплую фигуру библиотекаря. Я знал, что рано или поздно столкнусь с ним и смогу наконец выяснить, что за чертовщина тут происходит.
Около десяти утра площадь перед церковью и все улицы от Санта Мария до замка заполнились народом так, что яблоку было негде упасть. Все безмолвствовали, держа наготове свечи и высушенные пальмовые листья, которыми должны были провожать принцессу в последний путь. Впрочем, в церковь, по настоятельной просьбе герцога, могли попасть лишь приглашенные на церемонию, да еще члены прибывших на похороны делегаций. Под балконом для иль Моро и его приближенных была возведена трибуна, обтянутая бархатом и увитая золотыми шнурами с кистями. Личная гвардия герцога охраняла храм, и только братия Санта Мария имела относительную свободу перемещения.
Пользуясь этим правом, я направился к отведенной для дворян зоне не столько для того, чтобы разыскать брата Александра, сколько надеясь наконец увидеть маэстро Леонардо. Я полагал, что если его помощники сегодня утром открыли трапезную, то и их покровитель должен быть где-то рядом.
Чутье меня не подвело.
Как только часы пробили одиннадцать, царившую в церкви тишину внезапно нарушил шум: главная дверь, расположенная под самым большим окном-глазницей, с грохотом распахнулась; трубы возвестили о приближении иль Моро и его свиты, вызвав молчаливое оживление среди тех, кому было позволено присутствовать в церкви. Двенадцать мужчин в камзолах из черной кожи и длинных плащах, сурово и надменно глядя поверх голов присутствующих, торжественным шагом прошли к помосту. Тут я его и увидел. Хотя маэстро Леонардо шел последним, он выделялся как Голиаф среди филистимлян. Но он привлекал к себе внимание не только благодаря своему росту. В отличие от своих спутников, облаченных в расшитые драгоценными камнями камзолы и шелковые плащи, он пыл одет во все белое. Белоснежная, аккуратно подстриженная борода спадала ему на грудь. Он озирался по сторонам, как будто выискивал в толпе знакомые лица. Невольно возникало ощущение, что эта колоритная фигура принадлежит к другой эпохе. Смуглая кожа и черные как смоль, коротко остриженные волосы иль Моро контрастировали с солнечным обликом гениального живописца, немедленно оказавшегося в центре внимания. Гонфалоньеры и знаменосцы различных королевских домов, прибывших на похороны, сначала обращали внимание на Леонардо и лишь потом — на иль Моро. И тем не менее тосканец отрешенно смотрел на окружающих.
— Добро пожаловать в обитель Господа нашего! — приветствовал прибывших приор Банделло. Он стоял у алтаря в окружении монахов, облаченных по такому случаю в праздничные сутаны. Радом с ним я увидел главу францисканцев — архиепископа миланского, а также нескольких придворных священников.
Иль Моро и сопровождающие его придворные перекрестились и взошли на помост. В эти же минуты в храм вошла процессия музыкантов с фамильным гербом Сфорца, что знаменовало прибытие гроба.
Маэстро Леонардо, стоя в третьем ряду, беспокойно озирался вокруг и что-то быстро записывал в одном из
