Тайная жена полностью

– Десмонд – благослови его Господь! – все понял и сразу сказал, что принуждать меня ни при каких обстоятельствах не станет. Он уверил меня, что я могу жить в Маккол-кастл сколько угодно. Всем известно, что я была невестой Алистера, что мне некуда деваться, а коли так, Макколы должны заботиться обо мне, как о родственнице. Конечно, если бы мы с Десмондом жили в замке одни, это могло вызвать толки и он, чего доброго, вынужден был бы жениться на мне, но присутствие Урсулы и Джаспера… что такое, Марион?!

– Ни-че-го, – с усилием выдавила Марина. – Просто вдруг в горле запершило! Ерунда!

Никакая не ерунда. Не просто запершило в горле – у нее дыхание сперло от слов Джессики: «Он вынужден был бы жениться на мне».

Почему ее так поразили эти слова? Ведь это был бы лучший выход для всех: для Джессики, для Десмонда, для семьи. И для нее тоже! Влюбись Десмонд в Джессику, он постарался бы поскорее сплавить отсюда свою тайную жену, предварительно освободив ее от брачных уз.

Марина свободна, она может заглядываться на любого мужчину, хоть бы на этого Хьюго, хотя уж себе-то врать не стоило бы! То же и Десмонд… Но почему-то мысль о том, что Десмонд может полюбить – не просто плотски желать, но любить! – кого бы то ни было, пусть даже милую и очаровательную Джессику, вызывала у Марины неистовую боль. Нет, это надо скрыть, непременно скрыть, не дай бог Джессике хоть что заподозрить. Довольно, что Джаспер углядел нечто неладное.

– Я… кажется, я простудилась, – выдавила Марина, старательно и довольно-таки натурально чихая. – Ах, боже мой! Ап-чхи! – Она выхватила из кармана платок, поднесла к носу – и выронила: что-то укололо ее лицо. И вовсе это не платок, а скомканная бумажонка, вся кругом исписанная и исчерканная.

Батюшки-светы! Да ведь это листок из Джасперова дневника, ничто иное! Очевидно, Марина безотчетно сунула листок в карман, когда Саймонс едва не застиг ее на месте преступления.

Она быстро нагнулась за скомканным листочком, но Джессика оказалась проворнее.

– Вы уронили, Марион. Что это? Какой у вас странный носовой платок! – Она рассмеялась.

– Сама не знаю, что такое? – деревянно пробормотала Марина.

Джессика развернула листок:

– Здесь что, пробовали новое перо? Все исчеркано – перезачеркнуто! А почерк-то! Ну-ка… – И она медленно, явно с трудом разбирая слова, прочла: – «Я знаю, что жизнь моя не удалась. Вспомнить мне нечего, кроме горя, которое я приносил себе и другим своим беспутством и слабоволием. Но пока бьется сердце в груди, там живет память о делах благости. Возможно, новый лорд Маккол когда-нибудь добром вспомнит меня хотя бы за то, что я сегодня был единственным свидетелем на свадьбе его отца и матери. Когда стало ясно, что у меня не будет, не может быть детей, я исполнился особой отеческой нежности ко всем ним: и большим, и маленьким, и даже не рожденным. Я глядел на Гвендолин – а она казалась еще прелестнее в предвкушении своего пусть еще не скорого, но явного материнства, – и думал, что мой отец все-таки потерпел то поражение, которое я ему предсказывал. Дочь сельского викария, которая вынуждена была пойти в услужение, – и Алистер Маккол, надежда и опора всего рода. Уверен: покойные лорды переворачивались в гробах, а леди Элинор, это любимое пугало Урсулы, скрежетала своими призрачными зубами. Каково видеть это венчание было ей, которая…»

Джессика выронила листок и какое-то время невидящими глазами смотрела на гобелен, украшавший стену и, словно нарочно, изображавший брачную церемонию.

Марина стояла ни жива ни мертва. Больше всего на свете ей хотелось бы очутиться сейчас за тридевять земель отсюда. Где угодно, пусть в Бахметеве, под пощечинами тетушки, пусть даже в бурном море, на пакетботе, швыряемом волнами, – только не здесь! Не рядом с девушкой, безутешно оплакивающей своего жениха – и вдруг узнавшей, что тот не просто был ей неверен, а вовсе повенчан с другой! И она едва не брякнулась в обморок, когда Джессика взглянула на нее и спросила:

– Где ты это взяла?