– Я уже ничего не смогу передать, – обреченно вздохнул немец, но в его интонации и глазах не было обреченности и тоски.
– Это мы еще с вами обсудим. А пока скажите, разведшколы эвакуировались полностью? Они целиком вывезли свои архивы? Вы ведь были в Пскове, когда пришел приказ из «Штаба Валли» эвакуироваться?
Лангенберг отвечал спокойно, рассудительно, только морщился от боли, которая, видимо, периодически накатывала на него. Со слов немецкого майора получалось, что разведшколы эвакуировались из Пскова в спокойном режиме, без паники и спешки. Отменили занятия, курсантов использовали на сборах. Первым делом упаковали и отправили архивы, бухгалтерию и штабную документацию. Потом поротно отправляли курсантов на машинах с личными вещами.
– Вы знаете, с какой целью из курсантов «Абвергруппы-104» был сформирован пехотный батальон, который бросили на передовую? – Сосновский следил за лицом немца, пытаясь угадать, будет тот говорить правду или станет отнекиваться и ссылаться на неосведомленность.
– Да, я узнал об этом немного позже, – неожиданно признался Лангенберг. – Но какова цель, мне неизвестно. Я не думаю, что это была инициатива командования школы. Приказ наверняка пришел из Берлина.
– Как вы узнали об этом?
– Случайно встретил нескольких курсантов, когда они получали боеприпасы на складе. Я тогда обратился к ним, но они не стали ничего рассказывать, только пожали плечами. Я понимаю, у них был приказ о неразглашении, но меня они знали и тем не менее не стали рассказывать. А может, и сами не знали, для чего это было сделано. Вы правы, задавая мне этот вопрос. Слишком много в них вложено. Определенная ценность у этих курсантов уже есть. И использовать их на фронте как пехоту – непозволительное расточительство. Не скажу, что у нас хватало сил противостоять вашему наступлению на Таллин, но этот батальон никак не мог решить тактических и тем более стратегических задач обороны.
– И все же, майор, – попросил Сосновский с нажимом, – ваше предположение?
– Я честно ответил вам, что не имею ни малейшего представления о целях этого решения.
– Хорошо, я вам подскажу направление мысли, – кивнул Сосновский. – За последние несколько дней на этом участке фронта зафиксировано несколько попыток бывших курсантов разведывательно-диверсионной школы «Абвергруппа-104» перейти линию фронта и проникнуть в тыл наших войск. Как правило, при попытке задержания курсанты яростно отстреливаются и не хотят сдаваться в плен.
– Тогда я могу предположить лишь мерзость! – с неожиданным ожесточением заявил немец. – Мерзость и еще раз мерзость! Я думаю, что готовился какой-то диверсионный акт против ваших тылов и населения. И он не был приведен в исполнение. И теперь к вам в тыл пытаются забросить агентов, которые доведут дело до конца.
– Каков характер диверсии, как вы предполагаете, майор? У вас есть какие-то предположения на этот счет?
– Разумеется, никаких предположений у меня нет. Я не был допущен к такого рода операциям. Дисциплина. Но я понимаю, что они могут сделать все, что угодно. Потому что это лавочники с офицерскими погонами, это позор нации. Армия должна воевать с армией на поле боя, но никак не бить кинжалом в спину. Да, я считаю, что даже врага нужно уметь уважать! Я солдат и уважаю солдата…
– Хорошо, майор, я вас понимаю, – Сосновский поднялся с кровати. – Я желаю вам выздоровления. Хотя бы потому, что нам есть еще о чем поговорить.
– Боюсь, что мне не долго осталось уже… – начал было Лангенберг, но Сосновский решительно перебил его:
– Не хочу пользоваться вашей слабостью, майор. Я предпочитаю беседы с людьми в трезвом уме и здравой памяти. У наших врачей на счет вас весьма обнадеживающие прогнозы. Так что, я полагаю, мы еще будем с вами встречаться.
Виктора Буторина Вероника Матвеевна порадовала тем, что без лишних расспросов стала собираться в дорогу, когда он коротко объяснил ей причины своего визита. Сомнений у него не было, но поведение женщины все равно обрадовало.
– Мы приготовили вам в городе комнату, – заводя мотор «эмки», сказал он учительнице. – Так что кров над головой у вас будет, ну и командировочный паек от нас в благодарность я вам тоже обещаю.
– Спасибо вам, конечно, – смутилась учительница. – Только я хотела попросить вас… разрешения вашего. У меня родственница пожилая в Пскове живет… жила. Я бы хотела разыскать ее. И если она жива и все еще живет в своем доме, то я бы лучше остановилась у нее.
– Вот как? – удивился Буторин, не зная еще, радоваться или относиться к этой новости с досадой. – Ну конечно, мы это еще с вами обсудим. Родственники – это хорошо, это ведь счастье, что кто-то остался жив.
Шелестов ждал их приезда. Когда Вероника Матвеевна в сопровождении Буторина вошла к ним в комнату, он протянул женщине руку и предложил сесть за стол и выпить с дороги чаю. А заодно и поговорить. Он налил чай в настоящие чайные пары, которые неизвестно каким чудом сохранились, выложил на стол шоколад, хлеб, банку открытых консервов. Женщина от еды отказалась, но кусочек шоколада взяла с нежностью и трепетом.
